taramans – Корнет (страница 14)
— К вам могут обратиться по поводу взятой вами трофеем шашки! — продолжил ротмистр.
— Да? И как мне себя повести, посоветуйте, господа.
— Дело ваше, корнет. Дело ваше! Трофеи — дело такое. И те же горцы вполне вас поймут, у них — так же. Но… Это лишний повод вам мстить. Подумайте сами, может, и продать ее назад, в род. Они дадут хорошую цену!
— Я подумаю, господа. Благодарю вас за совет.
И уже уходя, ротмистр напомнил:
— Как будете к себе переезжать по выписке из лазарета, не забудьте известить штаб. Командование, полагаю, захочет с вами побеседовать!
Грымов, как хороший артиллерист, оказался поклонником точных наук и большим любителем шахмат. И Плещееву пришлось немало времени проводить за шахматной доской с соседом, при этом разговаривая о всяком-разном.
— Извините, Юрий Александрович, если обижу… Но я знаю обстоятельства и причины вашей… Так скажем — опалы. И вот гложет меня любопытство: как же вы так со своими приятелями? Зачем же вы… Ну, с теми женщинами-то? — Грымов посмотрел на корнета, подняв голову от шахматной доски.
Плещеев поморщился.
«А что ты хотел? Это Пятигорск. Хоть и в статусе города, однако же… Две с половиной тысячи постоянных жителей. Почти деревня.
В сезон, то есть с мая по сентябрь, прибавляется примерно еще столько же приезжающих на воды, но тех можно не считать: как приехали — так и уехали. «Бздыхи», как их презрительно называли сочинцы в будущем.
Так вот, из двух с половиной тысяч жителей, примерно шестьсот, как не больше — военные всех мастей. Опять же, из шестисот военных — только около ста офицеров. Тут как офицеры частей, расположенных в городе и окрестностях, так и всяческие штабные-тыловые. Плюс семьи офицеров, у кого они тут имеются. Получается довольно небольшой мирок, где все друг друга так или иначе знают. И каждого нового офицера осмотрят, оценят и «ощупают» со всех сторон! Тем более что я здесь уже скоро год, примелькаться вроде бы успел, но, с другой стороны, Плещеев вел довольно замкнутый образ жизни. Потому — объект для пересудов гарнизонных кумушек.
И — шила в мешке не утаишь, тот скандал пусть не сразу, но наверняка просочился в интересующийся народ. И тут уж… М-да, представляю, какая у меня здесь репутация. Дочек прячут, когда корнет Плещеев проезжает по улице! А еще корнет сей все форсил в гусарской форме! Он-то, конечно, не форсил, там совсем другие соображения были — верность родной части, роду войск, гордость за него. Но… как уж его воспринимали иные — бог знает. И хрен его знает, как себя вести сейчас! Вроде бы — герой, но… с этаким опереточным душком. Типа — плохой герой. Насильник, головорез, почти — башибузук! Да тутеще и внешность под стать! Что от такого ждать?».
Плещеев вздохнул:
— Видите ли, Василий Степанович… Мне крайне неприятно о том говорить, но ведь… Я и не помню-то ничего! К тому времени, когда произошел тот досадный случай, мы с приятелями были… Крайне, просто до неприличия пьяны. Они оба… дружки-то мои — из гвардеонцев. А у них же, сами небось знаете, принято пить до упаду! Вот мы и назюзюкались. Так что… определенного сказать ничего не могу. Я и женщин тех — убейте, не помню! Было ли чего, не было ли… Опять же… Как вы сами представляете, приятели мои — таких фамилий, что… То есть родные их — не бедны, мягко говоря. Я вот уже задним умом и подумал: а было ли чего? Не могли бы эти женщины… Ну, чтобы денег получить?
Грымовудивленно протянул:
— Полагаете, что…
— Дорогой Василий Степанович! Я — ничего не полагаю. Как вышло, так и вышло. Даже если ничего и не было, а нас просто оклеветали, то… Виноваты уж в том, что упились до беспамятства. И женщины… если и правда оклеветали, то бог им судья. А уж нам с приятелями — вину искупать. Вот так я думаю…
Грымов озадаченно и по-простецки почесал затылок:
— М-да-а-а… уж!
Время тянулось как сырая резина. После того как сняли бинты с физиономии Плещеева, стало немного полегче. Но все одно, каждый прием пищи для корнета был истинным мучением: щека болела — ой-ой-ой как! Евгений…
«Какой Евгений, тьфу ты, бестолочь! Юрий, конечно же!».
Каждый раз Юрий шипел и материл про себя гадкого абрека. Питаться приходилось жиденьким супчиком, чтобы совсем не нужно было жевать!
«И это еще хорошо, что он мне щеку насквозь не прорубил, сука такая! А то бы вообще было весело! Чтоб ему там, на том свете, икалось!».
Грымоввсе же дал Юрию небольшое зеркальце, с помощью которого сам брился, — осмотреть красу свою ненаглядную.
— М-да… уж! Красавчик, чего там! — прошипел Плещеев.
— Да перестаньте вы, Юрий Александрович! — усмехнулся хозяин зеркала, — Нормальный вид бравого кавказского офицера. Только не могу понять… у вас два коротких шрама. Он что же — дважды вам по одному и тому же месту угадал?
— Нет. Удар был один. Просто на мне был кивер, а на подбородочном ремне была чешуя металлическая. Ну, вы же видели кивера у гусар!
— Ах вон оно как! А я-то все гадаю, как так вышло. Выходит, выручила вас та чешуя?
— Как видите. И чешуя выручила, и кивер спас. Он же меня еще раз по голове достал, ловкий был, гад! Кивер напополам разрубил, нехороший человек!
— Ну, видно, не настолько ловок, раз вы здесь, а он в земле.
— Выходит, что так!
Через неделю Матвей Емельянович, гадский папа, не позволил Плещееву уехать домой:
— Полежите, голубчик, еще с недельку. Посмотрим за вами. А то погоды сейчас стоят ветреные, дожди помаленьку начались. А ну как простудитесь, воспаление случится? А там и до свища недалеко. Тогда-то обличие ваше может куда сильнее пострадать!
«И ведь ничем практически не пользуют! Промывают раны какими-то отварами и настоями, как деревенские знахарки да бинтуют чистыми бинтами. Вот и весь уход! Хотя… Сейчас-то и средств, наверное, никаких еще нет! Ни хрена я не помню по этому времени, и уж тем более не помню ничего про медицину!».
Уж сколько раз Плехов пытался хоть что-то вспомнить из этих времен или чуть позже. Из полезного, имеется в виду! Но ничего почему-то не вспоминалось. С химией он был и в школе — не очень; про физику… тоже все печально. Какие-то правила «буравчика», ускорение свободного падения и прочие малопонятные сейчас штуки. Ну гуманитарий он по складу ума, чистый гуманитарий.
«Бестолочь! Жалкая, ничтожная личность!».
Что он мог вспомнить из медицины? Мазь Вишневского? А кто такой Вишневский, когда он жил, когда эту мазь придумал? Помнилось, что когда он только въехал в съемную квартиру в Екатеринбурге, то первое время не мог понять — чем так воняет в ванной? Все обыскал, все облазил — пусто! И только через некоторое обнаружил в углу под ванной старый пузырек с весьма вонючей субстанцией. Это и была та самая мазь Вишневского! Как помнил Плехов, на пожелтевшей этикетке было указано, что мазь содержит тридцать процентов березовогодегтя, какую-то часть касторки и что-то еще, название чему он не мог вспомнить категорически!
Когда он невнятно попытался объяснить «дохтуру» про эту мазь, тот послушал «беканье» и «меканье» бестолкового сновидца, скептически похмыкал, потер свой выдающийся нос и спросил:
— Так, говорите, бабка ту мазь делала? Ага… Раны хорошо заживляла? Ну-ну… Вот что я вам скажу, голубчик… У нас издревле на Руси в каждой губернии… Да что там в губернии? В каждом уезде есть свои чудодейственные народные средства. Только вот народ мрет каждый год как мухи, несмотря на все эти средства!
«Как в душу плюнул, честное слово! Лучше бы и не подходил к нему вовсе!».
Сколько раз Плехов костерил себя за то, что не удосужился что-нибудь посмотреть-почитать по этому времени, какие-то полезности, открытия, способы…
«И чего? Ты же никак не предполагал, что попадешь сюда, да? Нет, не предполагал! Так, а чего тогда себя корить? Или есть способ загрузить в башку все знания мира? Нет, нету такого способа. Вот, к примеру, учил тебя «милсдарь маг» разным магическим способам. И чего? Х-м-м… и правда — чего? Я же до сих пор не удосужился проверить — а есть ли здесь та природная сила, которая была в прошлом сне! А если есть?».
Но и это пришлось Плехову-Плещееву перенести на более поздний срок: сначала его из комнаты лазарета не выпускали, а когда стали выпускать на больничный двор, то вокруг постоянно кто-то находился! Или выздоравливающие офицеры, или санитары, или же посетители, родные и близкие тех самых офицеров.
«Блин! Никакого личного пространства!».
Глава 6
С того дня, как Плещееву разрешили выходить во двор лазарета, он стал быстро обрастать знакомцами. Точнее, он и ранее был знаком с большей частью этих офицеров, но знаком так, шапочно. А здесь… Здесь оказался вдруг многим интересен. Ну как же? Болтался тут некий молодой офицерик, звезд с неба не хватал, с дурной историей за плечами. Да еще и жизнь вел затворническую: в компаниях молодых коллег не бывал, вина не пил, в карты не играл, за барышнями не волочился. Даже вечера, проводимые в тех или иных домах или компаниях, не посещал. Странноватый тип!
И тут вдруг раз — совершил фактически подвиг! Неожиданно? Еще бы! Здесь же как сложилось? Есть молодые офицеры-сорвиголовы, за которыми закрепилась определенная слава, и которые способны выкинуть этакий фортель. Будь то деяния на поле брани, скандал в обществе или пикантная история с какой-нибудь приехавшей на отдых дамой. Но они всем известны, репутация у них сложилась определенная, именно от них и ожидают чего-то подобного. Основная же масса офицеров — стабильные середнячки, пусть даже умелые и опытные вояки, но к ежедневным «подвигам» во всех смыслах не стремящиеся.