taramans – Чердынец (страница 77)

— Вон, может кто в окно пялится, и не заметишь, как ославят! А у меня и так, знаешь ли, после развода — репутация не из лучших! Уже каких только грехов не приписали. Мамка — грызет и грызет! — Надя расстроенно опускает голову.

— Да как ославят-то, Надюша? Идет тетя с племянником — не иначе как по делам куда-то собрались!

— Ага, тетя с племянником! А пялишься на меня, глядишь и дырку на сарафане прожжешь!

— Ну что я могу поделать — если ты вот такая красивая у меня тетя! — все же заметно, что Наде мои слова нравятся.

— Надюша! Вот только… как сказать… ты вот сама, когда со мной взглядами встречаешься — там мило краснеешь, что это гораздо виднее, чем мои взгляды на тебя!

— Ну так… я как вспомню, что ты в цеху вытворял — вот и окатывает меня стыдом! Бесстыжий ты, Юрка! — Надя возмущена и отворачивается от меня.

— Ну — прости меня, дурака, Надюша, душа моя! Ну — не удержался! Да как тут удержишься — если ты — вон какая! Вот правда — был бы старше, да — не был бы тебе племянником — взял бы за себя! — ну, тут я вру, конечно, Дашку я — не забыл. Хоть и Надя мне — ох, как нравится!

— Взял бы он! А я, может быть и не пошла бы! Нужен мне такой кобелина! — Надюшка улыбается и смотрит на меня, — и еще ты вон говорил, что теткам и племянникам — закон — не запрещает жениться! Или врал? — вот где тут логика, хотел бы я знать?

— Все так, Наденька! Ни капельки не врал! А что — кобелина, ну — тут признаюсь — слаб я, а вокруг столько красивых женщин да девушек! Ну вот как тут — не оскоромится?

Надя смеется, запрокидывая голову, и от ее смеха, а еще от того, какая у нее длинная, красивая и сильная шея — у меня мурашки по коже — табуном!

— А что, Надюша! — голос у меня чуть хрипит от эмоций, — ты и вправду боишься меня к себе пригласить? На массаж там, или косы заплести?

Надя что-то чувствует, моментально смолкает смех и она, уже серьезно и даже несколько испуганно глядит на меня, потом переводит взгляд ниже и заливается румянцем:

— Вот же… успокойся уже! Хрен тебе — а не ко мне в гости! Вон — все видно уже! — она кивает головой, и я тоже чувствую, что краснею: чертовы треники, после стирки и глажки — облегают меня и… что-то разволновался я, ага… нужно успокоится.

— Ну вот как, Юрка с тобой куда-то ходить? Рядом — не пойдешь, у тебя все топорщится! Вперед идти — даже страшно представить, что у тебя со штанами будет! Ты мне всю задницу глазами съешь! Сзади тебя идти, как конвоиру, что ли? — Надя сначала ворчит, но потом — развеселилась.

— Ладно! Ты хоть придумал, как Верке тебя стричь? — вот! Правильно, моя любимая тетя — нужно отвлечься.

Я достаю из кармашка штанов в несколько раз сложенные тетрадный лист. Вчера, перед сном, посидел и изобразил себя с четырех сторон, что хотел бы получить из своей копны волос.

— Это ты себя нарисовал? А-а-а… прическа! Ой, Юрка! Ты так будешь похож на игроков из хоккея, ну помнишь мультик — «Шайбу! Шайбу!». Только не тех, которые хулиганы, а тех — которые такие — пай-мальчики! — Надюшка смеется, разглядывая листок. Я прислоняюсь к ней, мы разглядываем листок вместе.

— Ну-у-у, ты не права — у тех и носы — пуговкой, и морды такие — смазливые, кукольные! Я же не такой!

— Ой-ой-ой! Ты себя в зеркале-то видел? Вот такой смазливчик и есть! — какая она все-таки еще девчонка. Как по поведению — она к Светке, и Катьке ближе, чем ко взрослым тетенькам. Может поэтому они и ладят так хорошо, мои девочки?

Мы стоим близко друг к другу. И я вдыхаю ее запах… Вот. И снова голова куда-то поплыла. Как не вовремя-то, да прямо — на улице! Надюшка тоже втягивает воздух ноздрями — они у нее чуть трепещут, что дополнительно впрыскивает в меня волнение. Я вижу, как ее глаза вдруг задергивает такая поволока… они блестят у нее и становятся чуточку «чумовыми».

— Так, Юра! Иди-ка ты чуть впереди меня! — Надюшка требует каким-то особенно низким грудным голосом, от которого у меня в животе все начинает вибрировать.

Да-а-а… так и заиграться можно! Я иду, чуть согнувшись, тщательно разглядывая землю под носками своих кедов.

Через какое-то время Надя сзади фыркает:

— И правда — я как конвоир жулика веду! А ну-ка — руки за спину, как положено! — уже шутливо командует.

— Прав не имеешь, начальничек! Не под арестом я исчё! — я выделываюсь, корча из себя этакого «Промокашку», выдаю парочку коленец руками-ногами, и в заключение, засунув средний палец в рот — громко щелкаю, с силой вырывая палец изо рта, — а на чернай скамье, на скамье па-а-адсудимах — иво младшая дочь, и какой-та жига-а-ан!

Надя смотрит на меня, смеясь и прикрывая рот одной рукой. Другой — машет:

— Ну хватит уже, артист! Вот, как и впрямь — тюремщик мурый! Откуда только и нахватался-то?

Идти нам недалеко, буквально — в самое начало улицы Кирова, там, где улица уходит в Рощу. Фактически дом этой Верки и стоит в Роще — он первый по этой стороне улицы. А на другой — уже давно идет вогульское кладбище и домов нет.

Предпоследний дом в улице и дом парикмахерши разделяется большим кустом черемухи и оттого этот ее дом и не виден издалека, с улицы. Уже подходя к дому, зайдя за куст, я разворачиваюсь и придерживаю наткнувшуюся на меня Надю. Все как там — в цеху.

— Ты чего? Опять за свое, что ли? Совсем сдурел? — Надя не отталкивает меня, но своими руками держит мои руки, не давая себя обнять.

— Надюша! Вот скажи мне… Мне — интересно, что со мной происходит… Вот когда ты — вот так рядом и я… и тепло твое чувствую и запах твой… у меня… ну — ты понимаешь же? Да и видно же, правда? А еще — как мороз по коже и так — мурашки по спине… И сладко так — в животе, что и голова дурнеет. Как в тумане все… А… вот у тебя — есть такое? Ну — или как-то по— другому?

Лицо Надюшки густо краснеет:

— Вот еще… буду я тут тебе в чем-то признаваться… кавалер нашелся! — Надя пытается обойти меня, но это лишь сближает нас. Я все же обнимаю ее, и крепко держа за талию, начинаю целовать. Она упирается мне в грудь руками. Но — к своему удивлению, я чувствую, что — не отталкивает меня! А ведь могла бы — силы у нее есть. Я же говорю — ядреная девушка!

Я целую ее и — вдруг! начинаю ощущать, что губы ее чуть дрогнули, и… вроде бы даже начали отвечать мне. Я перевожу руки с ее талии на попу и наглаживая, потискиваю. Одурею я от этой попы! Это — смерть моя, а не попа!

Так мы стоиv, целуясь. В какой-то момент, она даже сама целует меня, так нежно и сладко, что я весь покрываюсь сладкой истомой!

«На дворе туман! В голове — дурман!»

Надя резко отрывается от меня. Смотрит зло:

— Все, все — хватит! Доиграемся мы с тобой, Юрочка! И ведь целоваться так где-то научился, сопля зеленая!

Неожиданно, да. Вот только — сама нежность и податливость, и сразу — вот такая озлобленность. Я отхожу в сторону, отворачиваюсь от нее, и вцепившись руками в штакетник, тупо смотрю в Рощу.

Надя стоит, опустив голову, смотрит в землю, прижимая ладошки к красным щечкам.

— Ну что, пошли? А то хозяйка ждать устанет, — предлагаю ей, кивая на близкую уже калитку в заборе.

Надя идет вперед и открывая калитку, ойкает, и наклоняется что-то поднять. Я сам от себя такого не ожидая, делаю шаг к ней и запускаю руку ей под сарафан — прямо между ног, и провожу там — cнизу и до самого верха. Очень нежно гладя по пути кожу ее ног — она у женщин между ножек, на внутренней стороне ноги — особенно нежная, и очень чувствительная! У-п-с! А трусики-то у нее между ног — мокрые! Вот как! Довел бедную девочку, коз-з-зел!

Еще обдумывая свое открытие, и уйдя в себя, я получаю вдруг — бах!!! оглушительную оплеуху! Аж в ухе — зазвенело! Я затряс головой, пытаясь вытряхнуть этот звон! Вот это Надя! Вот есть же женщины в русских селеньях! Какая там, на хрен, остановка коня на скаку?! Она вот так его, оплеухой, и с ног свалит!

— Ой, Юрка! У тебя — кровь из носа! Ой! Погоди — наклонись-ка, а то — футболку всю ухряпаешь! Ой! Ну вот — уже закапал! Ну вот что с тобой делать, а?

Наверное, услышав суматоху, которую устроила Надя, на крыльцо из дома вышла хозяйка. Я, зажав пальцами нос, гнусаво поздоровался.

— Что это тут у Вас случилось? Надька, это ты его что ли так? За что это? — Вера была явно удивлена.

— Это… я упал, вот. Запнулся вот здесь… ну и… вот!

— Интересно ты упал! Как-то сразу и ухо, и щека вон, и носу досталось, — протянула парикмахер.

— Ага… это я могу! Показать как — вторая щека-то у меня еще целая? Хотите? — я уставился на Веру.

— Надь! Он что у Вас — больной… на голову? Ты — не говорила, — с сомнением смотрела на меня хозяйка дома.

— Ой, Вер! Да придуривается он! Что ты — не понимаешь? Он вот вечно так, клоуна изображает! — Надя была озадачена и немного испугана.

Потом, в две руки женщины стянули с меня футболку, здесь сразу появился таз, и Надя застирала футболку, чтобы кровь смыть.

— Вон, из бочки умойся! — дождавшись, когда кровь перестанет сочится, указала Вера.

Умылся, вытерся поданным полотенцем.

— Надь! Вон повесь на веревку, пока я его стригу, она и высохнет!

Мы прошли в дом. А что? Чисто здесь и даже — уютно. Я еще в ограде видел — вроде мужика в доме нет, но порядок — есть. Все по своим местам и ничего не валяется. Ограда застлана плахами и чисто подметена. Да как бы — и не помыта. Босиком ходить можно!

Вот и в доме — также чисто, аккуратно. На мой вкус — вот всяких тряпочек-занавесочек многовато, опять же — слоники, всякие прочие фигурки и статуэтки. Картинки какие-то по стенам, репродукции. Ну — женское жилище! И женщина-хозяйка — явная аккуратистка! Небольшая кухонька, и между занавесками видно — такая же небольшая, аккуратная комнатка. Диван вот, телевизор на тумбочке, печка — «контрамарка», как у бабы с дедом.