taramans – Чердынец (страница 76)

— Да тут… немного, вот уточнить кое-что.

Он ходит следом за мной, смотрит — что я делаю.

— Вот же настырный ты какой, въедливый! Даже не как инженер, а как проверяющий какой! Во — госприемка, точно! Бывало, у нас также на объект приедут — и ходят, и ходят; и смотрят, и смотрят! Все меряют чего-то! И процентовки — хрен закроют, пока на сто рядов все не перемеряют!

Потом мы также садимся в гараже, я быстренько считаю, он — ставит чай.

— Я же, Юрка, с молодых лет — по Северам, да по Северам! Как еще по «малолетке» загремел по «семь-восемь», так и пошел-покатился. Потом и еще схлопотал, с «чутошным» совсем перерывом, но уже на «взрослую» заехал. Там уже в Норильск попал. Веришь-нет — в самое его начало! Страху натерпелся, намерзся — что ты! Но там — быстро порядок наводили, да! Всех «фартовых», да «шерстяных» с «блатными» — на перековку. Перековался — молодец, вот тебе кайло, вот — пайка! Не перековался — пошел под мох! Кто там нас жалел, да разбирал! Может дело делать — делай! Не можешь — заставим! Не хочешь — вот и лоб зеленкой намазали! Там это — быстро было!

— Я ж, Юрка, с самим Урванцевым знаком был — вот истинный крест тебе!

— Прямо вот с самим Урванцевым? И прямо вот — знаком? — я действительно удивлен. Немного наслышан про освоение Севера, да про начало его. И в Норильске довелось бывать, и в музее там бывал.

— Что — не веришь? Зря. Я же, когда мне срок-то скостили, там остался — по вольному найму. Головенка у меня тогда — шурупила, прикинул, что и как. Да и учится у умных людей — не чурался. Вот так, постепенно и выбился. С начала — рабочим в партиях, потом уже — чуток повысили, как опыту набрался. Начальником не стал, конечно — там же образование нужно. В начальниках все больше приезжие были, да «политики» — но это — редко. А что — денег нам платили немало! Раз в два-три года на Юга скататься да баб там потискать — за глаза! А потом, правда, чуть ли не без штанов возвращались! Да-а-а…

— Так вот! И стали меня ставить вроде завхозом, к таким вот — начальникам-варягам. А то ведь, они без опыта, без знаний местных — и сами сгинут, и людей за собой утащат! Сколько таких случаев было, что ты! Путоран — он дураков не любит! Там и умных-то сгибло — без счета, а дураков — еще больше! Вот и с Урванцевым… да — знаком был. В друзьях, конечно, не были — кто я, и кто он! Но знал он меня. Да он почитай всех, кто там долго проработал — всех знал. Он же — хозяин был! С него спрос был, но и он — спрашивать умел!

— А что потом-то, Трофим Игнатьич? — мне стало и впрямь интересно.

— А что — потом… В отпуск, уж перед самой войной поехал… да там — «маруха» такая встретилась, что ты! Вот… смерть мужикам! Хороша, стервь! Ох и хороша! Ага… так вот и закрутило меня. Потом — деньги кончились, а я же — на кураже! И маруха эта — под боком! Что ты! — мне сам черт — не брат! Вот на гоп-стопе меня и взяли, да с мокреньким! Как не шлепнули — не знаю, пронесло как-то! И поехал опять, в Норлаг! Только уже под присмотром, не вольняшкой! Урванцев как-то увидал, удивился… Говорит, я уж думал, ты где-то на Большой земле остепенился, а ты — опять здесь, да в клифте лагерном!

— Ну… я ж уже ученый был. Как на Северах выжить — знал. Всю войну я там и провел. Ох и тяжко в те годы было, ох тяжко! И здесь-то — не медом кормили, а уж там… — дед махнул рукой, задумался, — а потом, в конце сороковых, опять мне срок скинули. Вроде бы — работай, что еще надо? А меня один знакомец в Воркуту «блатовал» откочевать. Веришь-нет — Урванцев отговаривал, что, мол, тебе там делать — ты ж уже вроде местный, норильчанин! Но нет… уехал. И там еще сколько годов уголек рубал! Потом — вернуться затеял. Вернулся, но Урванцева там уже не было, а новые начальнички — все какие-то незнакомые, да все не так. Помыкался, да на Северный Урал подался, к золотишку потянуло, ага…

— А сюда уж я приехал, как пенсию оформил. Я ж… всю жизнь — ни кола, ни двора, ни семьи, ни детей! Одни блядешки всю жизнь. Вот и думал — к сестре поеду, дом построю, да и поживу еще сколько-то.

— А тут… неправильно я себя повел, конечно. Ну — думаю, все ж — родня, ага… Помочь чем — так у меня же денег — как у того дурня фантиков по карманам. Ну — племяшу — то, племяннице, вот — на-те! То телевизор, то холодильник, то — мотоцикл. А потом, смотрю — не… шалишь! Я ж для них не родной дядя, а так — кошель с ножками! Ну и начались у нас раздоры… Вот — тут живу все лето, да и зимой… тоже — большей частью. К сеструхе — только если в баню, да если помочь чем нужно. А с племяшами — стараюсь и не видится.

— А на Юга думаю, Юрка, податься! У меня там много знакомых, с кем тундру топтал, осело. Многие и зовут. Домишко куплю, да кости погрею напоследок. Вот продам Вам дом, да и подамся!

— А что же, ты, Игнатьич, с местными-то блатными — не якшаешься? У тебя же и ходок немало, и статьи все — серьезные, уважаемые?

— Да на кой это мне, Юрка? Я воровского хода уже давным-давно не держусь. Отошел я от фартовых. Один на льдине! И здесь меня никто не знает.

Поблагодарив деда за чаек, вздохнул:

— Тут я прикинул, Трофим Игнатьич. Ушло у тебя на все — примерно пять тысяч, пять пятьсот — край! И сколько ты накинешь?

Дед замолчал, насупился, смотрел исподлобья:

— А за нервы? Все это достать, привезти? С людьми договорится?

— За нервы, говоришь? А «за нервы» — как считать? Ты не обижайся — я и тебя не хочу обидеть, но и самому — не прогадать? Вот смотри — пять пятьсот — дом! А если ты вот всю эту мастерскую оставишь — как есть! предлагаю тебе еще тысячу — сверху! Тут и за станки, и за нервы. Думай. Родителям я так и обскажу.

— Слышь, Юрка! А ты… ну… и вправду знаешь про людей что-то? Вот про меня если? Можешь сказать что?

Я задумался. Вот ни хрена я толком не помню. И его я, в прошлом, если и видел, то — считанные разы. Да слухов бабьих маленько, если вспомнить.

— Тут, Игнатьич, ведь как — точно ничего не определено. Только общее… так — направление, можно сказать. Как могу предположить — лет семь-десять у тебя есть. А потом… проверь легкие — силикоз, это болезнь шахтеров. Сам знаешь — Север и так здоровье отнимает, а уж угольные шахты на том Севере… Мой тебе совет — поезжай в Крым, присмотрись. Если там есть кто у тебя — еще лучше. За весь Крым — не скажу, но вот мне нравится — примерно от Феодосии до Судака, может чуть дальше — до Морского. И места красивые, и климат — благодать. Фрукты-овощи, витамины…

— Так, Юрка! У меня же кореш в Береговом, рядом с Феодосией! Уж сколько раз звал, говорит — домишко подберем. Он-то умнее оказался, уже давно там. И семью завести успел, а не так как я, дурень!

— Ну вот видишь — может все у тебя еще сладится, а? Трофим Игнатович? Держи хвост пистолетом, норильчанин!

Уже уходя, услышал:

— Ты, Юрка, не боись, сойдемся мы с тобой, по цене! Нормально будет! И еще… вот скажи… интересно мне — а сколько тебе лет?

— Шестьдесят два… было…

И уже совсем отойдя услышал:

— Ишь ты как…

Ну да, деда можно и пожалеть — ему здесь и пообщаться-то не с кем. Родни — выходит и нет, знакомыми — тоже не обзавелся. Бирюк, как есть. А с другой стороны — он же сам свою жизнь так вывел, кого винить? И вот так признать свою «инаковость» я — не боялся. Ну кому он тут рассказывать будет? Нет у него здесь близких.

В субботу утром, я встал как обычно — пробежка, тренировка, завтрак. Потом — натаскать воды бабулям. Согрел воды, помыл голову — а то неудобно будет, если волосы грязные.

М-д-я-я-я… а ведь Галина-то права — вот одеть мне — нечего совсем. Как-то я и упустил это. Все те же «трикошки» и футболка, правда все — чистое, постиранное и отглаженное. Кеды даже почистил, как мог. И здесь правда — менять их пора, пока совсем не развалились.

Уже закончив сборы, услышал звонкий голос Нади, которая здоровкалась с бабой Машей.

— Парнишки-та тваи где? — баба Маша стоит в ограде, вытирая руки — из стайки вышла.

— Да вон — мамке завела! Да мы ненадолго, баб Маша — туда и назад, — успокаивает Надя бабушку.

— От — придумал-та тожа чё — стричься ему у Верки приспичила! Чё вон все мальчишки бы к Верки и бегали ба! Уж она бы их всех и подстригла да научила всякому нипатребству-та, — ворчит бабушка, не подозревая, что только подогревает интерес к пресловутой Верке!

Надюша — чудо как хороша! Волосы — в простой русый хвост, задорно так болтающийся за плечами. А вот это как-то баба Дуся — проглядела, не положено Наде так вот волосы уже носить — она дама, замужем побывала, ну и что, что разведена — положено косу, или лучше — вообще в каральку на затылке. Статус! А вот так — только девчонкам носить можно.

Простой светлый ситцевый сарафан, изрядно выше колена. Белые босоножки. Загорелые на огороде ноги, полные, крепкие — м-м-м, какие, вот! Я не удержался и расплылся в улыбке — хороша тетя. И тете всего-то двадцать три!

— Ну что? Идем? — она задорно встряхивает головой, и ее хвост тоже задорно повторяет — «Идем?».

Мы выходим на улицу и некоторое время идем рядом. Я не могу удержаться и искоса разглядываю ее. Она это чувствует и немного смущается, щечки и так — кровь с молоком, покрывает легкий румянец.

— Юрка! Хватит пялится на меня, неудобно, люди заметят! — возмущается она громким шепотом.

На улице и нет никого — основные хозяйственные мероприятия — шныряние туда-сюда местным население уже выполнены, примерно до половины десятого. И я чуть удивленно развожу руки, поворачиваюсь — туда-сюда — мол, «где люди-то»?