taramans – Чердынец (страница 12)
Учился я в начальных классах очень прилично — не отличник, но очень неплохо, да! А потом… Учился только по тем предметам, которые мне нравились! То есть по истории, географии, той же литературе — у меня были стабильно пятерки! По физике и геометрии, которые мне тоже нравились — что-то между пятеркой и четверкой! По физкультуре, примерно с класса шестого — стабильно — пять! А вот остальные предметы… так себе. На тройку вылазил — и ладно!
Ну и вот как тут быть, если рядом — «комсомолка, спортсменка, отличница, и просто красавица»? И еще — сестра?! И в школе тоже учителя тюкали — «Катя учится! Катя занимается! Катя — пример для тебя!».
Ничего, кроме раздражения и злости во мне это не вызывало!
«Зануда, злюка, заучка!».
Потом-то я понял, что для того, чтобы так учиться, все успевать, Катька сидела за уроками часами, занималась танцами, бежала домой, чтобы помочь маме и бабушке. Днями и неделями все это! Очень высокая самодисциплина! Это же только уважение должно вызывать! Но нет — маленькие балбесы этого не понимают!
И меня потом, позже, очень удивляло, что пацаны постарше у меня как-то невнятно, издалека — но расспрашивают про сестру! «Это про кого — про вот эту?! Да чё в ней хорошего-то?!».
Ан нет — если разобраться без эмоций, Катька всегда была, по крайней мере — очень симпатичной девчонкой, если не просто — красивой! Высокая, с правильными чертами лица, темноволосая с длиннющей косой, со стройной, сформированной танцами фигурой! И — умная, интересная! Только вот как снежная королева — неприступная, без эмоций, отстраненная!
Потом, когда я вроде бы подрос, но ума не прибавил, наши отношения стали еще более натянутыми. К хреновой учебе, добавились и периодические драки, потом гульки с друзьями и девицами — все это не добавляло Кате любви ко мне. Частенько она шипела: «Придурок! О себе не думаешь, о родителях подумай — стыдоба же им, сын — придурок, драчун, еще и потаскун!».
Сама она ожидаемо закончила школу с золотой медалью, поступила в мед. Училась и там тоже хорошо. Приезжала на каникулы, но мы с ней практически не общались. Мне были не интересны ее занятия, ей было брезгливо мое поведение! И даже увещевания баушки и мамы о том, что мы ведем себя как кошка с собакой, как «сведёныши», ничего поделать не могли.
И даже гораздо позже, когда я, вроде бы встал на ноги, взялся за ум, и для большинства окружающих стал вполне пристойным молодым мужчиной, даже руководителем, а потом — владельцем предприятия, наши отношения не наладились! Она меня продолжала осуждать, что я столько лет «трепал нервы» родным. Даже приезжая к маме в гости, толком со мной не разговаривала.
Еще позже, когда у меня появились деньги, я, что-то поняв в жизни, решив наладить отношения, предложил ей и ее мужу Валерке, помощь в улучшении жилья. Они тогда жили вчетвером с двумя сыновьями в «двушке», полученной Валеркой в конце Союза на заводе. Катька даже слушать не стала, отказалась! Вот как же тогда это меня обидело!!!
Потом мы придумали комбинацию, что вроде бы Валерка возьмет кредит на обмен своей квартиры на хороший особняк, но деньги, вместо кредита ему дам я. Тот тоже чистюля, долго отнекивался, ломался. Я тогда не понял — он Катьки боялся или и вправду был такой щепетильный? Моя жена Дашка тоже вступила с нами в сговор. В итоге все получилось, но отношения остались прежними — хреновыми. По крайней мере, со стороны Катьки.
Лет до шестнадцати я и не знал, что Катька у родителей — приемный ребенок! Да и как-то все равно мне было — сестра и сестра! А какая она — я даже не задумывался!
Много лет спустя, тетя Надя рассказала, что после рождения первой дочери, Натальи, моя мама очень болела, все не могла восстановиться:
— Ну ведь как?! Она ведь, как многие в войну, работала на износ! Хоть и девчонкой еще была малой. Они же в сорок третьем весной, чтобы скот не издох, еще по снегу, по воде лазили по болотам — кочки срезали! Потом кочки сушили, перемалывали, да коровам давали! Хоть так, да и дотянули тех до травы новой!
«А что попростужались все, что девкам еще рожать впереди — так кто же тогда об этом задумывался: сейчас бы выжить, а что потом будет — там и поглядим! Вот почками да прочим, потом и девки, и мальчишки и маялись!»
Вот мама и не могла забеременеть после первых родов очень долго. Уже рукой махнули, да и взяли Катьку из Дома малютки. А потом вдруг я — когда уже и не ждали! Вот как-то так…
«Вот така у нас семейка!»
Хотя нет… Есть же еще и самая старшая — Наталья! Она была старше меня на одиннадцать лет, и я ее, к своему стыду, практически не знал, как человека. Уехала она учиться Тюмень, когда мне было пять лет. Там познакомилась со своим будущим мужем. Потом они долго жили то в Видяево, то в Североморске. Потом, в конце восьмидесятых, переехали в Севастополь. Приезжала она один раз в три-четыре года, то с мужем, потом — с сыновьями, то одна. Отношения у нас ней были ровными, приветливыми, но не более. Не теплее…
Вечерами, когда мама приходила к деду с бабушкой попроведовать меня, я присматривался к ней. Все хотел понять, не изменилось ли ее отношение ко мне. Внешне вроде бы все нормально, но…
— Как там Катюшка? — это такой мой вопрос, вроде бы — на проверку.
Сказать, что мама сильно удивилась — так нет. Но все-таки немного удивлена. Бабушка с дедом тоже смотрят на маму с интересом.
— Да вроде бы ничего… Конец года же — с учебой все сидит. Да еще танцы эти — выматывают ее сильно. Я уж говорю ей — до конца года пока не ходи. Кончится учеба, тогда будешь ходить! Так нет же, упрямая — «я все успею»!
— Чё-та к нам давно не заглядыват. Ты ей скажи, баушка и обидится может!
Видно, что мама устала, сидит вытянув ноги, прислонившись головой к стене.
— А никак опять с уколами своими бегаш? Опять у кого-то была? Вот скольки можна говорить-то! Чё ж упряма така?! — опять баушка высказывает негатив по причине маминой высокой общественной активности.
— Мам! Ну перестань уже! Ну Жулебиных бабушка захворала, нужно уколы ей проколоть! Как ей до медпункта-то дойти? — мама вяло отбрыкивается.
— Ха! Ту Жулебинскую бабку ишшо лопатой не убьешь! Больная она, ага! Вот увидишь, как ягоды пойдут — она первая на «гриве» раком стоять будет! — это уже дед высказывает сомнения в силе заболевания неизвестной мне бабки.
Дед Иван вышел из дома — чего-то они там у деда Геннадия «мороковали» опять…
«Гривой» здесь называют небольшую возвышенность рельефа. Совсем маленькая по высоте, она тем ни менее выше «лога» (вариант — лог, ложок), которая, в свою очередь — низменность. Эти гривы и ложки чередуются друг с другом, этакими полосами. Лог-грива, лог-грива…. По протяженности они бывают очень разными, от тридцати-сорока метров по длине, до нескольких километров. И перепад их высот тоже разный — от практически незаметного, до явно видимого глазу. Особенно это хорошо видно весной на лугах: вот полосы воды — здесь явно лога; вот выступающие, более-менее сухие полосы — это гривы. И по ширине эти гривы и лога тоже разные: то буквально пять-десять метров, а то и все двести-триста метров!
Местные жители прекрасно знают про особенности этих ландшафтов. На гривах часто расположены клубничники — обширные пятна лесной клубники, которая плодоносит примерно в начале-середине июля. И ягода вкусная, ароматная, а уж варенье из нее — душистое лакомство! Правда брать ее нудно, но то — от терпения зависит!
В логах же предпочитают готовить дрова — береза, которая растет в логах, более ровная, легче колется на поленья при колке чурок. Но на гривах витая, комлистая береза — более жаркая в печи. Так что — хочешь жаркие дрова, не ленись, отбивай себе руки топорищем колуна, тюкая эти неудобья!
В логах же по весне, на разливах, ловят бреднями рыбу, заходящую сюда на нерест.
Дома же лучше ставить на гривах — подтапливать не будет. Здесь везде — лог-грива. Если дорога расположена в логу — все, пиши-пропало! Любой дождь ее превращает в болото! Но в логу — сено лучше готовить, трава там более густая и высокая. Такие вот особенности хозяйствования в Сибири!
Вот дед и говорит, что Жулебиха еще отличится при сборе клубники, когда придет пора, и вовсе ее хоронить рано!
Есть здесь, рядом с РТС, на лугах знаменитая в округе Боярышная грива. Так ее называют от множества произрастающей здесь боярки, боярышника. Грива эта тянется километров на семь — восемь. На ней берут и клубнику, и ту же боярку, если есть таковые желающие. Так-то ягода полезная, как лекарство, только вот прикладное ее значение на этом и заканчивается: варить или как-то еще использовать для пищи ее неудобно, по причине обилия крупных косточек. Ну, ребятишки еще ее едят, но там тоже — больше плюешься, чем наедаешься! Еще есть там островки черемушника — в низинках. Да, даже на гриве бывают низины! В общем, тут все сложно объяснять, тут жить нужно, чтобы понимать! Малинника опять же на Боярышной гриве много. В общем, народ из РТС летом там бывает часто, правда далеко по гриве не проходит — кому охота несколько километров туда-сюда топать!
— Мам! Голова болит? — мне жалко мамку!
— Угу…
Примерно в этом возрасте у мамы начала проявляться гипертония. Вроде бы все нормально, но стоит вот так побегать или поволноваться, понервничать — и голова болит. У меня с возрастом тоже эта проблема возникла. Ноющая, пусть и небольшая головная боль — выматывает. А если давление подскакивает выше — вообще труба!