Тара Девитт – Все сложно (страница 41)
– Май, извини. Ты совсем измотан. Можешь остаться… Или уйти в свой номер, если здесь тебе трудно будет заснуть.
По лицу Майера что-то быстро промелькнуло. Что-то похожее на отчаяние. А глаза неподвижно смотрят на край футболки, из-под которого выглядывают мои ноги.
– Фи. Мне так тошно оттого, что я не был с тобой рядом. Прости меня.
– Ты ни в чем не виноват. К тому же со мной не произошло ничего смертельного. Это было паршиво, больно, страшно, и я стараюсь не мусолить те ощущения. Но я жива и даже здорова. Мне просто нужно… – Я сама себя обхватываю за талию, скрестив руки. – Нужно немного времени. День или два. До следующего выступления все уляжется. Может, благодаря этому случаю я наконец избавлюсь от кофеиновой зависимости.
Майер стонет.
– Черт! Не надо, Фи! Не пытайся перевести это дерьмо в шутку.
– Почему нет? Я должна уметь делать для себя то, что делаю для других. Да, на меня напали. Я не дура, я это понимаю. Но понимаю и другое: я первая нанесла удар своим оружием. А что происходит в жизни той женщины – вот этого я не знаю.
Я специально подбирала слова так, чтобы шокировать публику, и должна была осознавать возможные последствия. Еще одна моя ошибка – выделить из целого зала одного зрителя и направить всю свою силу на него, вместо того чтобы нормально работать. – Я вздыхаю. – Вот от этого мне плохо. Ничего, держусь. Потом я разберу этот случай по косточкам и использую как материал для нового номера. Или буду рассказывать на вечеринках. Если захочу.
Майер смотрит на меня и встает.
– Ты чего-то не договариваешь?
Я фыркаю.
– То есть?
– Я вижу, что ты глубоко потрясена, но думаю, дело не в кофе, раз ты о нем уже шутишь. Я тебя знаю, Фи. Что еще случилось? Она тебе угрожала?
Я отворачиваюсь.
– Скажи мне, Фи. Прошу тебя.
Я вздыхаю и, все так же не глядя на Майера, передаю ему слова той женщины о моем материнстве. Они жгут мне горло и мешают дышать. Чувствуя, что Май подходит ко мне, я торопливо добавляю:
– Вдруг у нее ребенок с какими-то поведенческими проблемами, и я задела больное место.
Мало ли…
– А кому-то другому твоя шутка, возможно, напомнила, что за детьми надо следить. Может, родители той маленькой засранки, если бы услышали тебя, то восприняли бы твои слова всерьез и перестали бы мнить, будто солнце светит из задницы их чада. Ну или хотя бы о чем-то задумались. Шутка хорошая, Фи. Я не хотел, чтобы ты с ней выступала, только потому, что всегда жду от людей какой-нибудь гадости и боялся, как бы кто не пожаловался в школу. Ну и, конечно, назвать маленькую девочку сукой – это не на любой вкус. Не у всех такое потрясающее чувство юмора.
Последние слова он постарался произнести весело, но я все равно оправдываюсь:
– Я изменила имена и сказала, что дело было в той школе, где я подрабатывала помощником учителя.
Только теперь я поворачиваюсь и смотрю на Майера.
– Это ты хорошо придумала, – говорит он, моргнув.
Я кротко киваю.
– Ну и в конце концов, Фи, ты же просто шутишь. На то ты и комик. Никто не знает, где правда, а где вымысел. Никто не знает, что, когда ты на сцене, ты делишься со зрителями…
Я опять киваю.
– Да. Не буду. И ту шутку я повторять не стану. Ни к чему.
Майер делает глубокий вдох, его грудь вздымается.
– Если ты сама не хочешь, тогда не повторяй. Но если хочешь, тогда шли всех подальше. Это хорошая шутка о том, как в детях могут проявляться худшие человеческие качества. Так или иначе, делай то, что считаешь правильным, и не позволяй ни мне, ни кому-то другому тебя переубеждать.
– Хорошо, – шепчу я.
– Мне жаль, что так случилось, Фи.
Я пожимаю плечами.
– Мне тоже.
– Ляжешь спать?
– Да.
– Мне уйти?
– Нет. Пожалуйста, останься, – говорю я, вероятно, излишне уверенно.
Майер кивает. Я заползаю в постель и смотрю, как он раздевается. Сначала рубашка. Я невольно улыбаюсь, глядя, как он аккуратно складывает ее и помещает в мешок, видимо, специально предназначенный для грязной одежды. Все у него так четко, так продуманно. За время нашего тура у меня, конечно, тоже накопится белье, которое нужно будет постирать, но мне не пришло в голову взять для прачечной отдельный пакет. То, в чем я была, когда заселялась, до сих пор абы как валяется на стуле.
Плечи у Майера широченные, позвоночник тянется между ними, как овраг. Тени играют на рельефных мышцах. «Интересно, сколько карандашей он может удержать между лопаток?» – думаю я, закусив губу. Он вытаскивает ремень из петель, и от тихого звяканья пряжки у меня перехватывает дыхание. Майер поворачивается и, встретив мой взгляд, усмехается:
– Джонси, перестань так на меня смотреть.
– Как?
Он не ведется на мою фальшивую наивность.
– Понятно, что ты стремишься отвлечься, но я не хочу, чтобы тень сегодняшних событий лежала на нас.
– Хорошо, – шепчу я, постаравшись не выпятить нижнюю губу.
Но вот он снимает джинсы и, сложив их так же аккуратно, как рубашку, выпрямляется во весть рост.
Я делаю вдох, который эхом отдается у меня в ушах.
Под слоями обыкновенной одежды скрывается бог. Точеное совершенство. А от того, как он смущенно одергивает на себе трусы с правой стороны, меня тянет к нему еще сильнее.
Да иначе я его себе и не представляла. Майер залит холодным серо-зеленым ночным светом, проникающим в комнату через окно, и казался бы мраморной статуей, если бы не нервные движения рук и не желваки, проступившие на его лице, когда мы встретились взглядами.
Он делает первый шаг к кровати, и я закрываю глаза, чтобы не смотреть куда не надо. А то о спокойном сне, на который я себя настраивала, придется забыть, причем надолго.
Майер проскальзывает под одеяло; мои голые ноги ощущают ласковое тепло, исходящее от его тела. Стиснув зубы, я борюсь с желанием придвинуться ближе.
– Можно мне тебя обнять? – спрашивает он, и я дважды киваю, шурша подушкой.
Май обхватывает меня со спины и прижимает к себе – всю, с головы до пяток.
«Бог не женщина», – думаю я. А если женщина, то сегодня она не на моей стороне. Ощущая тепло и твердость его тела, я едва не теряю рассудок.
Майер кладет подбородок на мою макушку.
– Я хотел сказать тебе это, когда буду держать тебя в руках, чтобы ты никуда не делась, – хрипло говорит он, и его объятия становятся крепче. – Однажды ты станешь удивительной, чудесной мамой. – Я делаю вдох и чуть не захлебываюсь воздухом. – Может быть, ты пока не со всеми сторонами материнства привыкла иметь дело, тем не менее ты уже играешь роль матери по отношению к Хейзл с того самого дня, когда ворвалась в клуб Ланса. Ты защищаешь ее, даже когда к чему-нибудь подталкиваешь. Ты заботишься о ней, она многому у тебя учится. Ты щедро тратишь свое время и всегда готова быть ее яростным адвокатом. Как бы ни сложились наши с тобой отношения, я хочу, чтобы ты знала: ты по праву занимаешь важное место в жизни моей дочери. Думаю, ее мама не обиделась бы на меня за то, что я тебе это говорю.
– Спасибо, – всхлипываю я.
Благодаря его словам ко мне пришло чувство облегчения. А я даже не понимала, насколько в них нуждалась. Я закрываю глаза, и, когда последние несколько слезинок просачиваются сквозь мои ресницы, погружаюсь в сон.
Глава 29
Формально я уже не раз проводил ночь с Фи. Но нас всегда что-нибудь да разделяло: коридор, гостевая ванная или даже пара этажей.
Поэтому, когда я вижу ее и ощущаю ее запах, проснувшись в пять утра с эрекцией и онемелой рукой, меня охватывает паника, и я выпрыгиваю из постели с грацией ожившего трупа. Фарли не проснулась, что свидетельствует о том, насколько сильно она устала накануне.
Побывав в ванной и переодевшись в тренировочный костюм, я оборачиваюсь и еще раз смотрю на Фарли, по-прежнему крепко спящую. Она мерно дышит, свернувшись калачиком. Странно видеть ее такой тихой и спокойной, такой непохожей на себя. Ее умиротворенность не передается мне: внутри меня еще бушует вчерашняя ярость.
Когда Фарли поворачивается с боку на бок, одеяло сползает, а футболка задирается, обнажая покатое бедро. Я подавляю стон.