Тара Девитт – Все сложно (страница 40)
Когда охранник выбивает у нее из руки стакан, я издаю высокое свистящее «ха!» и лениво думаю: «Поздновато. Она уже сделала, что хотела». Другой охранник хватает ее за локоть и куда-то тащит. Кара и Шона кидаются ко мне.
Сколько времени прошло с того момента, когда я спустилась по ступеням? Десять секунд или десять лет? Иногда мгновения слипаются друг с другом, раздуваясь, как воздушные шары.
– Как ты?
– Я принесу холодное полотенце.
Шона помогает мне вытереть и остудить лицо и руку, а Шона, видимо, разговаривает со службой безопасности. Обожженное место саднит, кожа ярко-розовая, как те яйца, которые мы с Хейзл пытались покрасить на Пасху (вообще-то мы хотели сделать их алыми, но у нас не получилось). Ничего серьезного, в больницу ехать незачем, однако я почему-то смотрю на свой ожог, не отрываясь.
Довольно долго все молчат. Потом меня спрашивают, буду ли я подавать заявление в полицию. Я отвечаю, что нет. Меня пытаются переубедить.
Я не слушаю.
Поймав сочувственный взгляд Шоны, я прошу:
– Не говори Майеру.
– Чего она не должна мне говорить?
Шона резко оборачивается. Майер здесь – усталый, взволнованный, растерянный. Совершенный. Почувствовав, что подбородок начинает дрожать, я изо всех сил стискиваю зубы.
С легкой вопросительной улыбкой Майер блуждает взглядом по моему лицу. Когда он подходит ближе, его губы выпрямляются в черту, глаза становятся жесткими.
Если память меня не подводит, в школе мне говорили, что человек, который хмурится, задействует больше мышц, чем тот, кто улыбается. У Майера, несомненно, очень тренированная мускулатура лица.
Таким я его еще не видела. Аккуратные ноздри расширены, брови подняты и сомкнуты в одну линию. Я опять представляю себе, что это картина. Портрет под названием «Бессильная ярость».
Мой взгляд перестает бегать и останавливается на его глазах. Это была ошибка. Теперь опять задрожали губы.
– Как… ты сюда добрался? – спрашиваю я.
– Арендовал машину в Финиксе. Теперь ты ответь на мой вопрос.
Я мотаю головой и роняю слезу. Только не реветь!
– Что с гостиницей? – спрашивает Майер у Шоны.
Она передает ему мой рюкзак.
– Мы уже заселились.
Майер прижимает меня к себе и выводит, точнее, почти выносит из здания. Когда мы выходим на парковку, я замечаю магазин «Севен-Илевен» на другой стороне улицы и вспоминаю, что точно такая эмблема была на бумажном стакане, из которого та женщина облила меня кофе. Свежесваренным, горячим. Интересно, она купила его еще до концерта или после того, как я ее выгнала? Наверное, после.
Майер усаживает меня в машину и закрывает дверцу. Здесь я в безопасности, но подбородок по-прежнему дробно трясется и крупные слезы катятся по щекам. Сев за руль, Май сразу же заводит двигатель, а я, чтобы чем-то занять руки, тянусь к чашкодержателю, в который вставлена бутылка с каким-то спортивным напитком.
– Нет! – говорит Майер и, смягчив голос, поясняет: – Не трогай, Фи, это моча, а не «Гаторейд».
– Но… ты же не девочка. Ты можешь остановиться где угодно и просто пописать на обочине.
Еще две слезы шлепаются на консоль между нами. Выражение моего лица так не вяжется с глупыми словами, которые я только что сказала.
– Я очень торопился. Не хотел останавливаться, – говорит Майер, выезжая с парковки, и сжимает мои пальцы.
Я кладу наши сцепленные руки себе на колени и накрываю второй ладонью. Едва не смеюсь истерически, представив себе, как Май пытается одновременно вести машину и писать в бутылку из-под «Гаторейда».
– Джонс. Фи… Извини, что я не успел. Я правда старался.
На слове «правда» его голос прерывается, и ком, стоящий у меня в горле, затвердевает.
Мне хочется сказать ему, что не надо было так спешить. Что я даже не знаю, отчего плачу. Может, я просто очень рада его видеть, а может, дело в успехе моего выступления или в шоке от произошедшего после. Вдруг я действительно зашла слишком далеко? Я в каком-то смысле обидела зрителя, который заплатил деньги за билет. Конечно, ее выходку ничем нельзя оправдать, но я первая начала. Сознательно.
Впервые за все время, что я работаю в стендапе, я спрашиваю себя, стоит ли мне продолжать. Хочу ли я. Правильно ли я понимаю то, чем занимаюсь. Для чего и как я это делаю.
– Фи, пожалуйста, расскажи мне все. Я должен знать. Давай поднимемся в твой номер, приведем тебя в порядок и поговорим. Хорошо? – спрашивает Майер, выдергивая меня из водоворота мыслей.
Только теперь я замечаю, что мы стоим перед гостиницей, что его лицо напряжено, а на сжатых кулаках побелели костяшки.
– Хорошо, – хрипло соглашаюсь я.
Выгрузив свой багаж, Майер вновь берет меня за руку и ведет через вестибюль к лифтам. Я опять истерически усмехаюсь, подумав о том, как сильно наш сегодняшний совместный вечер в отеле будет отличаться от предыдущего. Майер, как и в прошлый раз, не удивляется – только спрашивает номер моей комнаты.
А я продолжаю смеяться. Ничего не могу с собой поделать, когда в груди трепещут крылья. Что-то неудержимое бурлит и пенится внутри. Майер быстро проводит меня по коридору и, как только дверь открывается, вталкивает в номер. Потом входит сам, одним легким движением забрасывает сумки в шкаф, решительно подходит ко мне и крепко прижимает меня к своей груди. Я обхватываю его, соединив руки на его спине.
– Извини, я все никак не отсмеюсь, – говорю я сквозь поток истерических звуков, которые из меня льются, и, втянув в себя воздух, икаю.
– Не хотелось бы тебя разочаровывать, дорогая, но ты не смеешься. Ты плачешь.
Майер двумя пальцами приподнимает мне подбородок, а второй рукой с нестерпимой нежностью прикасается к затылку.
Точно. Мои глаза мокрые, да к тому же опухли, почти как при анафилактическом шоке. Я позволяю себе всхлипнуть, и по красивому лицу Майера проходит вереница эмоций: злоба, грусть, желание меня утешить… Ободряющая улыбка зарождается в уголках его рта и в ту же секунду гаснет. А я, освобождаясь от адреналина, начинаю стучать зубами.
– Тебе холодно? – спрашивает Майер.
Я мотаю головой. Запоздалая слеза, стекающая по лицу, кажется мне обжигающей. Май ведет меня в ванную, укутывает в полотенце и сажает на крышку унитаза, а сам начинает набирать воду.
– Н-н-не делай, п-пожалуйста, очень горячую.
Майер оборачивается и, нахмурив брови, изучает мое лицо. Я знаю, что сердится он не на меня.
– Конечно.
Я вытягиваю обожженную руку из кокона полотенца и смотрю на нее. Краснота почти спала. Похоже, я пострадала больше психологически, чем физически.
– Мне только кофе с головы смыть, – шепчу я, и Майер кивает.
Я много раз представляла себе, как разденусь перед ним в гостиничном номере. В моих теплых влажных мечтах все было не так, как получилось на самом деле. Тем не менее я снимаю одежду, поворачиваюсь к Майеру спиной и без предисловий залезаю в ванну. Мама всегда купала меня, если я приходила домой с ободранными коленками или чем-нибудь огорченная. Видимо, мне и сейчас хочется, чтобы обо мне позаботились, и, зная, что Майер готов взять эту роль на себя, я не борюсь с искушением.
Вода чуть теплее температуры тела: помогает расслабиться и не дрожать, однако не травмирует обожженную кожу. Стоя за моей спиной, Майер направляет на меня лейку душа. Греясь под одеялом из мягких струек, я рассказываю обо всех событиях вечера. Не пропускаю ни одной высокой или низкой ноты.
Я запрокидываю голову, Майер наносит на мои волосы шампунь, но его осторожные пальцы останавливаются, когда я начинаю рассказывать про ту женщину.
– Наверное, мне хотелось себе что-то доказать… Доказать, что я чего-то стою, даже когда тебя нет рядом. Весь зал был со мной, все были в восторге. А я, вместо того чтобы наслаждаться смехом, зациклилась на негативной реакции одной-единственной зрительницы. Зачем я позволила ей довести меня до такого? – Я неподвижно смотрю в потолок, пока Майер смывает пену с моих волос. – Ты был прав, когда говорил, чтобы я не рассказывала ту шутку со сцены.
Несколько свежих слезинок скатываются по моим вискам. Майер ударяет кулаком по крану, выключая воду.
– Фи… Даже если бы ты не произнесла ни одного грубого слова и если бы весь твой номер годился для выступления в детском саду, это ничего не изменило бы. Есть люди, которые всегда находят повод для недовольства. Эта женщина должна была знать, куда пришла. И она не имела бы абсолютно никакого права физически на тебя нападать, даже если бы ты
К концу фразы голос Майера перерастает в рык, он громко и нервно выдыхает. Я отвечаю кивком.
– Принесу тебе чего-нибудь надеть, – произносит он и выходит, а когда возвращается, я встаю, поворачиваюсь и позволяю ему завернуть меня в полотенце.
Взгляд Майера жжет мне лицо, но сама я не могу поднять глаза выше его шеи. Он затрудненно сглатывает.
– Дам тебе минутку, – говорит он, перед тем как опять выйти.
Я смотрю на принесенную им футболку. Она его, очень большая и мягкая. Спереди изображена собака в пестрой гавайской рубашке. Я подношу ткань к лицу и вдыхаю запах, насколько позволяет заложенный нос. Пожалуй, я оставлю эту футболку себе.
Майер сидит на краю постели, опершись локтями о бедра и закрыв лицо руками. Как только я появляюсь из ванной, он поднимает голову. В каждой черточке его лица, в каждой линии тела чувствуется сильнейшая усталость.