Тара Девитт – Любовь под ключ (страница 11)

– Мне нравится эта песня! – радостно заявляю я и внезапно продолжаю: – Никогда раньше не понимала, какая она возбуждающая!

Неужели я произнесла это вслух? В ужасе смотрю на Дикона, а он разражается безудержным хохотом и криво ухмыляется.

– «Покажи мне, как ты этого хочешь»? – цитирует он достаточно громко, чтобы перекричать музыку.

Я отшатываюсь назад так резко, что едва не падаю, и врезаюсь коленом в ножку стола.

– Нет! – почти кричу я.

Дикон смеется еще громче, рокочет глубоким гортанным смехом, который с возрастом стал более хриплым, потом смахивает с глаза слезинку.

– Нет, – говорит он, – это текст песни! Ты не понимала, что песня, в которой есть слова «покажи мне, как ты этого хочешь», возбуждает?

Я не отвечаю, лишь демонстративно снова пью воду. Температура моего тела то повышается, то понижается, и происходит это слишком быстро. Оскар со второй гитарой присоединяется к Ане, и они начинают играть тягучую приглушенную версию песни «Левитирую»[13]. Я раскачиваюсь из стороны в сторону в такт музыке на протяжении всей песни, непреклонно не выпуская изо рта трубочку.

Когда музыка становится чуть тише, Дикон интересуется:

– Что за ограничительные условия?

Мой одурманенный водкой мозг лишь через несколько секунд понимает, о чем именно спрашивает Дикон. До конца куплета и весь припев мы с Диконом рассматриваем друг друга, и только потом я отвечаю:

– Брак.

Бьюсь об заклад, это было самое простое обязательное условие, которое мог добавить мой отец, одновременно фантастическое и, следовательно, единственно возможное, к тому же не требующее бумажной волокиты.

Холодный, словно точно рассчитанный по времени, зловещий ветер налетает с воды, сдувая мои волосы с плеч. В какой-то миг за пределами моего осознания небо раскалывается на алые и золотые полосы. Дикона, похоже, нисколько не потрясло мое признание, его взгляд блуждает по моему лицу.

– Я согласен, – заявляет он.

– Я не просила, – отвечаю я.

– Знаю, ты сделаешь мне предложение. Размер кольца у меня тринадцатый.

– Дикон, это не смешно.

От алкоголя колотится сердце. Дикон наклоняет голову, прикусывая белыми зубами нижнюю губу, как будто знает, что я у него в руках.

– Разве было бы не забавно взять и предъявить этот брак твоему отцу?

– Прекрати.

Звук моего голоса теряется под аккордами следующей песни, акустической кавер-версии «Должно быть, это была любовь»[14].

Выражение лица Дикона смягчается, становится серьезным.

– Я не шучу, Ринн. Клянусь. Не хочу, чтобы дом ушел за гроши. Ты же знаешь, как они его любили. Если не можем оставить его себе, то как минимум сделаем так, чтобы он хоть что-то стоил. Мне кажется, что они оставили его нам не просто так. Не нашим родителям и не моему брату. Нам.

Завораживающе вкрадчивый голос Оскара поет что-то о том, как он вновь представляет себя в чьем-то сердце, и я вскакиваю со стула.

– Мне нужно пописать, – громко объявляю я и на дрожащих ногах направляюсь в туалет.

Не спеша ополаскиваю запястья холодной водой, потом брызгаю на шею, чтобы немного остыть. Когда я выхожу, Дикон ждет меня в коридоре, прислонившись к стене и вновь повернув бейсболку козырьком вперед.

– Готова? – интересуется Дикон.

– Нужно оплатить счет.

– Уже оплатил. – Он протягивает мне мои солнцезащитные очки.

– О… спасибо.

По дороге домой я слишком взбудоражена, чтобы остановить натиск воспоминаний, к тому же мы идем молча, и ничто не удерживает мой затуманенный мозг в настоящем. Только разноцветные огни аттракционов в парке развлечений, мерцающие и размытые на фоне темнеющего неба, и несмолкаемый шепот набегающих на берег волн. Я не осознаю, что бесцельно шагаю впереди Дикона, пока не оступаюсь на неровной поверхности. Он подхватывает меня, моя рубашка задирается, и я чувствую его горячие ладони на своей талии.

Отпихиваю их локтями, словно это опасные щупальца.

– Не надо!

Он раздосадованно ворчит:

– Ты чего? Хочешь упасть?

Я хмыкаю. Чертова ирония!

– С каких пор тебя волнует, что мне будет больно?

Он моргает, как будто я дала ему пощечину, затем медленно подходит ко мне и пригвождает взглядом.

– Кто бы говорил!

У меня кружится голова, сердце неровно колотится.

– Хочу домой, – сдаюсь я.

Дикон делает резкий вдох, словно собирается добить меня, сказать что-нибудь типа «Давай помогу тебе собрать вещи» или «А где именно твой дом?», и я жду удара. Должно быть, Дикон замечает это, потому что хмурится, окидывает меня взглядом и, выдохнув, отступает.

– Хорошо, – тихо произносит он.

Мы проходим еще полквартала, когда Дикон останавливает велотакси, кузов которого сзади украшен гирляндами светодиодных лампочек.

– Привет, Глен, – здоровается Дикон с водительницей.

На навесе виднеется надпись: «Прокатись с Глендой». Дикон протягивает женщине несколько купюр.

– Пожалуйста, отвези ее ко мне, – просит он.

Соус от крылышек жжет мой желудок огнем, когда я задаюсь вопросом, часто ли Дикон привозит своих подружек к себе домой. Дикон вручает мне связку ключей, отделив два.

– От ворот, – говорит он об одном ключе и показывает другой: – От главного входа.

– А от второго этажа? – спрашиваю я, потом вспоминаю. – Ах да, там ведь нет двери.

– Точно, – подтверждает он.

Дикон открывает рот, как будто хочет что-то добавить, но, передумав, засовывает руки в карманы и уходит в противоположном направлении.

6

Утром сориентироваться получается не сразу. Открыв глаза, я замечаю, что через открытые застекленные двери – в одной не хватает стекол, и она наполовину закрыта брезентом, – открывается вид на небольшой балкон. Вдали можно разглядеть башню старой церкви в миссионерском стиле, кусочек пирса справа от нее и пальмы, которые обрамляют всю картину. До меня уже доносятся отдаленные крики людей на аттракционах и лай морских львов со своих постов.

Я в своей старой комнате у бабуль, но…

Вчерашний день понемногу просачивается сквозь забытье, когда появляется Дикон. Он обходит разбитую дверь и кладет руки на раму, заслоняя обзор.

– Кофе? – спрашивает Дикон.

Может, это все утренняя тишина или то, что, несмотря на вчерашнее, сейчас он бодр, свеж и совершенно… невозмутим. Такой же, как и прежде, независимый. А я устала зависеть. От него, от родителей, даже от собственных мыслей.

Сквозь туман похмелья пробивается еще одно воспоминание: Дикон расталкивает меня, отрубившуюся на диване, отводит в свою комнату и оставляет на прикроватной тумбочке стакан воды и таблетку аспирина. Я сажусь, беру и то и другое, потом молча иду к груде своего багажа, сваленного в гостиной.

Господи, ну и где же мне переодеться? Единственная комната с дверью – ванная, и я вынуждена неловко и сконфуженно проходить мимо Дикона, который все еще торчит в дверном проеме. Только теперь он опирается на косяк одной рукой, а в другой держит дымящуюся кружку. Он приветственно поднимает ее, когда я вновь плетусь мимо него. Закрываюсь в ванной. Тьфу!

Неторопливо чищу зубы и переодеваюсь. Тщательно тру лицо. Изучаю свое отражение в зеркале и молча спрашиваю себя: «Что бы ты сделала, если бы не заморачивалась? Если бы не испытывала к нему никаких чувств? Как бы себя повела? Тебе, как никому другому, известно, что противоположность любви вовсе не ненависть, а безразличие. Ты можешь притвориться спокойной и безразличной, даже если это далеко не так». Обещаю себе, что хотя бы попытаюсь, и выхожу на балкон.

Дикон поставил еще один складной стул рядом со своим, а на табурет между ними – две кружки. Несколько минут мы сидим молча, медленно прихлебывая кофе. И я не уверена, уступаем ли мы друг другу право высказаться первым или просто готовимся к очередной битве. У меня странное чувство, что Дикон тоже этого не знает.

– Я хочу продолжить наш разговор, – начинает он, щурясь на солнце.

– Какой именно? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от горизонта.