Тар Алексин – Мёртвый протокол. Книга 2 (страница 3)

Мы взяли бак, начали разносить воду уцелевшим, стараясь не выделяться и не встречаться глазами ни с военными, ни с гражданскими. За спиной всё ещё слышались крики и стоны – туда, за решётку, уже никого не пускали.

Я понимал: стоит только кому-то из солдат заметить мою рану – окажусь там же, среди обречённых.

Впервые пришло отчётливое ощущение: выбираться отсюда будет каждый сам по себе.

Время в ангаре словно застыло. Всё вокруг было тусклым и выцветшим: и лица, и потолок, и снег за окном. Даже военные теперь почти не разговаривали – короткие команды, переклички да редкая ругань у входа.

Карантинная клетка стала отдельным миром: там, за решёткой, сидели изолированные – укушенные и подозрительные. Некоторые ещё держались – просто смотрели в пол или медленно перебирали пальцами край одеяла. Другие сдавались быстрее: у кого-то начинался озноб, губы синели, глаза стекленели; кто-то метался во сне, кто-то бормотал бессвязные фразы.

Я наблюдал за ними, стараясь не попадаться на глаза дежурным. Со стороны всё казалось одинаково страшным: одна женщина с ребёнком к обеду начала бредить, малышка хрипела во сне и стонала, пока мать просила воды и не отпускала её ни на секунду.

Молодой парень, которого привели с рваной рукой, сперва спорил, кидался на решётку, требовал выпустить – а к вечеру просто сел у стены и затих.

Другой заражённый за час сдался полностью – теперь только дрожал, обняв колени.

Среди гражданских стояла тяжёлая тишина. Кто-то обнимал ребёнка, один из них стискивал в руках крестик и тихо что-то шептал себе под нос, будто молитву.

Рядом с решёткой долго стоял пожилой мужчина – просто смотрел, пока его не увели в сторону.

В углу женщина качала девочку, гладила по волосам и не отрывала взгляда от клетки. Иногда слышалось:

– Не смотри, родная. Всё пройдёт…

Девочка ни о чём не спрашивала, просто прижималась к матери крепче.

Кто-то судорожно рылся в вещах, будто искал что-то нужное, и вдруг начинал плакать, прикрывая рот ладонью.

Солдаты, что ещё утром кричали и махали руками, теперь смотрели на карантин издалека, обходили клетку стороной, не приближаясь. Оружие всегда наготове, взгляды – пустые, уставшие.

Всё чаще ловил себя на мысли, что невольно слежу за каждым движением за решёткой. Казалось, между мной и ими всего несколько шагов, но это пропасть.

Рука под бинтом саднила, ломило пальцы. Я убеждал себя, что всё в порядке, но тревога только нарастала.

Иногда казалось, что кто-то из карантина смотрит прямо на меня, ловит мой взгляд – и тогда становилось совсем не по себе.

Иногда мне казалось, будто за решёткой машут мне рукой или зовут по имени. Я моргнул – там только затихшие, потерянные лица.

Всё, что оставалось – ждать. И наблюдать, как болезнь и страх ломают людей быстрее, чем любой приказ или очередь автомата.

Порядок держался на уставе и усталости. Офицеры ходили по ангару, курили у двери, переговаривались вполголоса – никто не выглядел так, будто знает, что делать дальше. В одной из общих тетрадей аккуратно выводили пометки: кто ещё жив, кто пропал ночью, кто оказался за решёткой.

Сержант перекладывал сухари из одной коробки в другую, потом долго смотрел на пачку, будто забыл, что хотел сделать.

– Кто на ногах – помочь с водой и едой! – крикнул он, и голос прозвучал куда тише, чем обычно.

Два подростка поднялись, взяли фляги. Солдат, что ещё вчера прикрикивал на гражданских, теперь молча раздавал хлеб, почти не поднимая глаз. Другой собирал кружки – всё это походило скорее на автоматизм, чем на заботу.

У одного из солдат, раздававших хлеб, руки тряслись сильнее обычного. Он вытирал пот со лба, теребил рукав, часто оглядывался на дверь. Сержант это заметил быстро:

– Ты чего бледный?

Солдат отвёл глаза, спрятал руку за спину:

– Да ничего, просто ночь тяжёлая…

– Руку покажи, – жёстко приказал сержант.

Парень помедлил, но всё же закатал рукав. На запястье виднелась свежая царапина, кровь уже запеклась.

Сержант даже не стал слушать оправданий:

– Всё. Сдаёшь оружие – в карантин.

Он махнул дежурному:

– Заберите его.

Солдат коротко вздохнул, опустил голову и пошёл к выходу без лишних слов.

Рядом женщина, получая свою кружку, подняла глаза:

– А вы хоть раз видели, чтобы после укуса кто-то вернулся?

Сержант на секунду замялся, потом пожал плечами:

– Лично я – ни одного не видел.

Помолчал и добавил тише:

– Может, где и вытаскивали… У нас всех сразу в изолятор. Назад никто не возвращался.

Мужчина из очереди тихо пробормотал:

– А если только за одежду схватил?

Сержант смотрел прямо:

– Приказ один – любой контакт, и в изолятор. Не нравится – вон дверь.

После этого все молча брали хлеб и отходили, не глядя ни на сержанта, ни на солдат.

Офицеры чаще смотрели на вход – будто ждали, что сейчас появится кто-то с новым приказом, и всё вернётся к старым правилам. Но никто не приходил.

Между сменами слышались только обрывки разговоров о доме, кто-то вполголоса рассказывал старые армейские анекдоты, которые больше не смешили никого.

Кто мог – тянулся к делу. Дежурные таскали воду, кто-то чинил буржуйку, кто-то латал нары или таскал ящики с консервами. Каждый старался не попадаться на глаза начальству – слишком много было лишних вопросов, на которые никто не хотел отвечать.

Солдаты и офицеры расходились по углам: одни уходили на улицу курить, другие засыпали прямо у печки, кто-то сидел с пустым взглядом, глядя в одну точку. Даже среди своих разговоры стали скупыми – каждый замыкался в себе.

Я смотрел, как армейский порядок держит этот хаос на грани – но внутри всё уже начало расползаться. Каждый из нас пытался просто дожить до вечера, не привлекать внимания, не делать лишних движений.

Все ждали – то ли команды, то ли конца.

Утро пришло медленно и почти незаметно. За окнами стоял мутный рассвет, в ангаре было ещё холоднее, чем накануне. Сквозняк ползал по полу, едва слышно поскрипывали нары. Дежурные менялись вяло, смены тянулись как одно длинное, чужое дежурство.

В карантинной клетке становилось всё теснее – за ночь туда привели ещё двоих. Некоторые держались крепко, другие быстро сдавались: у одного изолированного к утру начались судороги, он то бредил, то плакал, то бился о прутья. Другой с вечера тихо сидел у стены, а под утро вдруг стал молиться вслух и, кажется, забыл, где находится. Женщина, которую посадили с дочерью, всю ночь металась и теперь лежала на полу, уткнувшись лбом в колени – ребёнок прижимался к ней, время от времени вскрикивал во сне.

К утру симптомы у многих обострились – кто-то начал бредить и биться о прутья, кто-то совсем затих.

Солдаты держались от клетки подальше – обходили её по дуге, оружие всё время наготове. Гражданские тоже сторонились, садились дальше, шёпотом обсуждали, сколько человек «сломалось» за ночь.

Я старался не смотреть на решётку, но всё равно не мог не замечать, как быстро меняется состояние у людей по ту сторону.

Рука под бинтом саднила сильнее, чем днём. Иногда казалось, что кость внутри тянет к земле. Страх только крепчал – всё яснее становилось, что это конец.

В какой-то момент мужчина, которого ночью оторвали от семьи и посадили в изолятор, не выдержал. Он вскочил, бросился к решётке, хватаясь за сетку так, что ладони срывались в кровь.

– Выпустите! Я к своим! Там жена и сын, я должен идти к ним!

Солдаты тут же насторожились, сержант шагнул ближе:

– Назад!

– Сказали же, никто не держит… Я сам уйду!

Сержант усмехнулся:

– Выйти можно только одним путём – через карантин.