Тар Алексин – Мёртвый протокол. Книга 2 (страница 2)
Я заметил среди гражданских, парня в тёмной куртке – он не метался, не кричал, только коротко прицеливался и бил в упор, сразу по двум заражённым. Его движения были точные, спокойные, почти беззвучные – как у машины, а не человека. Даже наши так не действовали. Только позже понял: это был не солдат.
В толпе мелькнули лица – несколько женщин держали детей на руках, кто-то тянулся в мою сторону, кричал, но слов не было слышно. Я знал: сейчас пуля попадёт и в тех, кто не виноват. Но остановиться было нельзя – приказ стал сильнее любой мысли.
Всё перемешалось: хлопки выстрелов, вспышки света, люди мешались под ногами, пытались закрыть собой детей.
Стреляю – тело работает само, не думая. Всё будто во сне: автомат, очередь, ругань и плач.
Чужой голос внутри:
Кто-то схватил меня за рукав – грязные руки, потом – резкая боль, зубы впились в запястье. Я рванулся, вырвался, только кровь потекла по руке. Не помню лица́ – только белки глаз, выдох и дикая, звериная хватка. Кожа вспыхнула как от ожога. Под тканью стало липко, как будто в поры загнали ледяную грязь. Я выдохнул резко, но даже голос прозвучал как чужой. В голове мигнуло: бинтовать? жечь? доложить? – и всё тут же потонуло в сером гуле. Только боль и хруст ткани под курткой. Внутри что-то затихло.
Всё закончилось внезапно: крики стихли, воздух был густой от пороха и чужого страха.
Я опустил автомат, смотрел на ладонь – кровь сочилась между пальцами, сердце билось слишком быстро.
В руке появилось лёгкое покалывание, будто кожу стянуло морозом сильнее обычного. В груди что-то ёкнуло – странное, тревожное, но не то чтобы больно. Решил, что просто устал – слишком много всего за ночь.
В ангаре было тихо. Кто-то стонал на полу, кого-то звали по имени.
Я видел, как тот парень, который помог, стоял у стены, не двигаясь, весь в чужой крови, но с живыми глазами. На его лице не было ни страха, ни злобы – только усталость и то же пустое отчаяние, что теперь жгло внутри меня.
Я стоял, прижимая рукав к ране, ощущая только слабую ломоту внутри, будто что-то во мне выключили навсегда.
Всё кончилось быстро. Люди лежали на полу, кто-то молился, кто-то стонал. Я стоял, прижимая рукав к ране.
Попытался включить телефон – экран погас.
Мама так и не узнает, что было дальше.
Дороги обратно нет.
Долгое время в ангаре стояла такая тишина, что казалось – даже печка погасла.
Запах пороха, крови, мерзлый дух зимнего утра вползали под кожу.
Я всё ещё держал автомат, не замечая веса – пальцы онемели, словно чужие. Сердце билось, как после бега, но внутри – только пустота.
Печка дотлела, кру́жки валялись на полу, разорванные одеяла тянулись до двери. Всё вокруг замедлилось: раненых перетаскивали ближе к стенам, дежурный собирал разбросанное оружие, солдаты молча выносили тела. Несколько женщин плакали, уткнувшись лицом в ладони. Мужчина у стены не сводил взгляд с одной точки.
Остальные лежали на полу или сидели, будто приросли к месту, не решаясь пошевелиться. Я машинально попытался смахнуть кровь с руки, но только размазал по запястью.
Сквозь мутное сознание пробивались обрывки мыслей – голос командира, звон упавшей гильзы, крик мальчишки:
– Это не мой папа!
Никто ничего не объяснял.
Не было приказов, только общий гул и этот осадок внутри – будто вся твоя жизнь осталась по ту сторону ночи.
Когда всё стихло, парень в тёмной куртке медленно поднялся, посмотрел на ангар и подошёл к выходу. В темноте он прошёл мимо, не глядя. Не остановился, не сказал ничего. Я вроде бы хотел окликнуть – не знаю зачем. Спросить? Извиниться? Поблагодарить? Но язык не шевельнулся. Мы просто разминулись. Как будто и не было этого всего. Никто не остановил, никто не спросил, зачем. За ним никто не последовал.
В голове только одна мысль: «Назад уже не вернуться. Всё случилось на самом деле».
Дальше была только тишина.
Глава 01. Карантин
В ангаре не было ни утра, ни настоящей тишины – всё, что осталось от ночи, висело в воздухе. Пол был усеян бинтами и лоскутами формы, в лужах застывшей крови валялись обломки мебели. Пахло порохом, железом и чем-то едким – смесь ужаса и бессонницы впиталась в стены.
Дежурные обходили людей, собирали оружие, снимали пустые магазины, выуживали гильзы из-под нар. Тела погибших накрыли куртками и аккуратно вынесли за ворота – никто не провожал, не прощался.
Гражданские вжимались в стены: женщины плакали открыто, не стесняясь слёз, у кого-то истерика переходила в глухой вой. Дети всхлипывали и жались к взрослым, периодически срываясь на крик, звали по именам родителей или братьев, которых уже не было рядом.
Иногда кто-то из детей замолкал, потом вдруг спрашивал вслух – будто просто проверяя, услышит ли ответ:
– А мама скоро придёт?
Никто не отвечал. Один из солдат, услышав такое, просто вышел наружу. Другой крепче сжал ремень на автомате, будто хотел затянуть что-то внутри себя.
Взрослые мужчины сидели, опустив головы, кто-то срывался на тихий мат или замирал, когда слышал знакомую фамилию среди погибших.
В ангаре висело напряжение – люди исподтишка оглядывали солдат, с опаской и обидой. Ещё вчера в военных искали защиту, а сегодня видели в них угрозу. Украдкой отворачивались, прижимали детей к себе, шёпотом запрещая им смотреть на солдат.
Многие пытались пересесть подальше от поста или просто отворачивались, когда мимо проходил дежурный. В каждом взгляде – немой вопрос: «Почему так?»
Никто не говорил вслух, но если бы была возможность уйти, большинство предпочло бы даже ночь в лесу, чем ещё одну такую смену в ангаре.
С утра считали потери – погибших больше тридцати, раненых и укушенных с десяток: среди них трое военных, шестеро гражданских, двое подростков, женщина с ребёнком. Не всех нашли сразу – после паники часть людей просто исчезла.
Когда закончилась переклички, списки сверили, а дежурные ещё собирали гильзы и бинты с пола, командир подошёл ближе к центру ангара. Он задержал взгляд на толпе и, не повышая голоса, бросил:
– Все, кто был укушен или получил подозрительную рану этой ночью, шаг вперёд.
Сначала никто не сдвинулся с места. Несколько человек нервно переглянулись, кто-то отвёл взгляд, будто прятался за спинами других. На короткое время в ангаре повисло глухое напряжение.
Солдаты быстро поняли, что ждать толку нет, и начали осматривать людей сами. Проходили вдоль рядов, требовали закатывать рукава, снимать куртки, показывать руки, шею, иногда – даже грудь и спину. У кого находили кровь, рваную ткань или дрожащие пальцы – сразу отводили в сторону.
– Это просто царапина, вчера ещё была…
– Пуля зацепила, не зубы!
– Я не знаю, как порезался…
Сержант слушал коротко, без сочувствия, не верил ни одному слову:
– Любой подозрительный след – в сторону. Не верю никому. Даже себе.
Было видно: сержанту самому тошно от происходящего, но приказ всегда важнее любой жалости.
В этот момент началась паника – кто-то из женщин бросался защищать детей, другая пыталась спрятать руку под платок, но солдат безжалостно выдернул бинт, и обеих тут же увели в карантин. Один из подростков рыдал, цеплялся за мать, но его оторвали и тоже отправили к заражённым. Другого парня остановили, когда заметили, как он вытирал кровь о штанину, будто надеясь скрыть след.
По команде сержанта дежурные быстро сварили у дальней стены что-то вроде клетки – наспех, из труб, остатков металлических сеток и уголков. Внутрь, под дулами автоматов, загоняли всех, кто попал под подозрение, не разбирая – укушенный или просто не повезло оказаться рядом.
В руках у часовых автоматы, в глазах – только усталость и равнодушие.
– Не дергаться. Ближе не подходить. Нарушишь – карантин строже, – коротко бросил сержант.
Внутри клетки быстро стало тесно – люди кричали, рыдали, некоторые просто садились на пол, уткнувшись лбом в колени. Родственников уже не подпускали, даже если кто-то умолял разрешить увидеться с близкими или разрешить передать ему тёплый платок.
Я держался ближе к стене, пряча руку в кармане, надеясь остаться незамеченным.
Под бинтом начало жечь сильнее – как будто кожа под ним перестала быть моей. Иногда казалось, будто что-то внутри двигается – не боль, а тревожное ощущение ползущего под кожей жара. Я сжал пальцы, но ощущение не ушло.
Димка оказался рядом – привычно стоял плечом к плечу, как всегда на сменах. Он молчал, только иногда бросал короткий взгляд, будто проверяя, цел ли я.
Когда дежурный позвал добровольцев разносить воду, Димка вышел первым и сразу потянул меня за собой:
– Саша тоже пойдёт.
Сержант посмотрел, кивнул, не заметив ничего подозрительного.
Димка вёл меня вдоль стены, заслоняя от чужих взглядов, и тихо сказал:
– Вместе как-то спокойнее.