Таня Трунёва – Ветер. Книга третья. Дубай (страница 3)
– Анатолий… Он хороший и работящий, детей любит, – она помедлила. – Мы с ним вчера уже обговорили. Эта вот большая спальня ваша будет. А через год для вас новый дом построится. Учитель уже согласие на строительство дал.
Из соседней комнаты вышел высокий хмурый подросток с такими же, как у отца, огромными руками и горбатым носом. Он бросил злой взгляд на Лиду и повернулся к Ксении:
– Ма, тебе что-то нужно? Я к соседям, им с забором надо помочь.
Ксения встрепенулась:
– Иди сюда, сынок. Это Лидушка. Мы про неё тебе говорили. Она скоро нашей роднёй станет. Подойди… Обнимитесь.
Лида уставилась на парня. Он был почти её ровесником. Наверное, это старший сын Анатолия. Косолапо протопав по деревянному полу, покрытому тонким ковром, парень нехотя приблизился. Он чуть коснулся узловатыми пальцами Лидиных плеч и бросился в дверь.
Ребёнок на руках Ксении закряхтел, и она, придерживая его одной рукой и расстегнув кофту другой, ловко оголила огромную, в синих прожилках, грудь.
– Покормить надо, – хозяйка спокойно взглянула на застывшую Лиду. – Я тебя не стесняюсь, мы уже по-семейному.
Младенец яростно схватил бордовый сосок, зачмокал и замер. Ксения, чуть покачиваясь и поддерживая ладонью грудь, говорила об успехах детей в школе, об их смиренном нраве и о том, что они будут почитать и уважать Лиду как родную. Покормив младенца и уложив рядом на кресло, Ксения обняла Лиду, обдав её запахом пота, лука и ещё чем-то сладковато-приторным.
Проведя шершавой ладонью по гладкому смуглому лицу девушки, Ксения взглянула ей в глаза и умиротворённо заключила:
– Цвет-то у твоих очей какой благостный, словно чистое небо, такой же, как у нашего учителя Виссариона! – она окрестила Лиду принятым в секте круговым жестом. – Учитель любит, чтобы старшая жена сама вторую жену привела к мужу. Через две недели праздник блаженной Ксении – мой день. Вся община на площади соберётся. Оденься да причешись красиво, Лидушка. Я тебя при всех к Анатолию подведу. Учитель благословит, и ты войдёшь в нашу семью. Жить будем в мире, – обречённо кивнула Ксения. – Ты мне поможешь, а как тебе рожать – я помогу.
В ответ, как положено в Обители Рассвета, Лида провела ладонью круг возле лица хозяйки и тихо поблагодарила. С трудом неся деревянные от напряжения ноги, она вышла на покрытую щебёнкой улицу.
Соседи, работавшие на огородах, вежливо здоровались, и Лида упрямо прогоняла мысли о том, что уже вся община знает про её скорую свадьбу.
Бежать, бежать! Казалось, каждый камешек, хрустнув под подошвами лёгких туфель, издавал этот подобный змеиному шипению звук.
Но Лида знала, что бежать некуда. Со стороны Сухой горы – непроходимая тайга, с другой – болотные топи. Охраняемый выезд и въезд в Город Солнца шёл через деревянную арку с вырезанным на ней философским посланием: «Прими надежду, всяк сюда входящий».
Считалось, что обойти охрану неимоверно сложно. Все в Обители Рассвета жили на виду, знали друг друга и невольно следили друг за другом как бы… чтобы помочь, поддержать, утешить. Во время больших сходок на обсуждение выносились даже интимные проблемы. Учитель настаивал на откровенности и честности.
Лида, лихорадочно перебрав все варианты, зацепилась лишь за одну блёклую надежду. Она решила сказать Анатолию, что не может потеснить Ксению с детьми. А когда для неё и Толика будет готов новый дом, тогда и придёт время для новой семьи.
Следующее утром обрушилось на Лиду безысходной новостью. На песнопении, разгоряченный крепким рукопожатием, Анатолий вовсе не смутился от услышанного предложения об отсрочке.
Скользнув цепкой волосатой рукой девушке под рукав и сжав её локоть, он сдавленно хохотнул:
– Умница! Ценю. Не стоит мою Ксюшу ущемлять. Учитель обещал мне на вторую женитьбу новый дом подарить. Вчера последний гвоздь забили, отделка осталась. Так что через две недели мы с тобой там будем на перинах кувыркаться!
Потрясённая Лида побрела в Китайский дом – так в Городе Солнца называлась постройка, украшенная фонариками и иероглифами. Это загадочное место всегда внушало девушке покой и надежду. Хозяин дома, бывший москвич, когда-то работавший в институте востоковедения, называл себя Хэйхэ – по имени китайского городка на берегу Амура. На самом деле его звали Борис Яковлевич, но это знали немногие.
В общине приветствовали передачу любого навыка. Отдавать, по мнению Виссариона, являлось святостью. Четыре года Борис Яковлевич учил группу подростков английскому и испанскому. В этом классе занималась и Лида, а в прошлом году она узнала сто разговорных фраз на китайском. Теперь она поняла, что Китайский дом – её единственное любимое место и в Обители, и на всём свете. Там ей всегда было интересно, и никакие проповеди Учителя, которые она считала откровенным оболваниванием, не могли сравниться с рассказами объехавшего весь мир Хэйхэ.
Возле дома девушка увидела мотороллер с крытым фургончиком. Радостная волна наполнила её надеждой, словно лёгкие кислородом. Мысли весело заплясали: «А ведь Борис Яковлевич выращивает в своей теплице целебные ягоды и вывозит на продажу в соседние сёла! Внутри места и для троих хватит. Вот он, спасительный побег!»
Хэйхэ, завидев гостью, вышел из огорода:
– Рад тебя видеть, Лидушка, моя любимица! Вижу, в глазах грусть. Ну это мы быстро… Пойдём в дом, выпьем моего живительного напитка.
Второй этаж дома, оклеенный красными обоями, сверкал золотистыми фонариками и множеством китайской мишуры. Там успокаивающе пахло смолами и душистыми травами. Хозяин собирал особые коренья и лечил разные недуги.
Лида выпила чаю и, решив пока не откровенничать, завела разговор издалека:
– А почему Вы здесь, Борис Яковлевич? Вы не последователь Учителя и многих его взглядов не разделяете. Можете уехать.
– Что тебе сказать, Лидушка? Мои вот… жена с дочкой в прошлом году уехали, а я остался, хотя прибыл сюда по настоянию жены, да и по склонности моей натуры к авантюризму, – мягкие губы Хэйхэ растянулись в кривой усмешке. – Ты права, религия у меня своя, но прикипел я к этому месту, – он поправил яркую китайскую шапочку и расправил узкие плечи. – Да и где мне такое уважение сыскать за мои знания в китайской медицине? Один я такой во всей округе. Виссарион мне не мешает, я ему иногда массаж делаю или травы для чая посылаю.
– Расскажите, пожалуйста, ещё про Китай. Тяжело ли там жилось? Мне интересно.
Хэйхэ подсыпал в чашу над свечкой щепотку тёмных горошинок и повернул свою седую голову к окну. Там, во дворе с аккуратно стриженой травой, на ветру тонко пело множество китайских колокольчиков.
В выцветших карих глазах мужчины блеснули слёзы, и морщинки на узком лице дрогнули:
– Я родился в русском городе Харбин…
3. Лида-Линда
На следующий день Лида опять зашла в Китайский дом. Она собиралась поведать Борису Яковлевичу свои тайны, но в зале на первом этаже звенели голоса. Хэйхэ рассказывал детворе про цзяньчжи – искусство вырезания из бумаги узоров. Разговор с Хэйхэ пришлось отложить. А вечером девушка проводила малышей по домам и, вернувшись к себе, застала мать, одетую в платье для молебнов.
Она зло буркнула:
– Где тебя носит? Опять китайские сказки слушала? – Полина, гладко причесавшись, накинула светлый шарф. – Отец с Васькой в Красноярск на неделю уехали. Срочный заказ: какому-то начальнику баню строить. А я в церковь всенощную стоять, твой грех отмаливать буду… Витька спит уже, а ты посуду помой да ложись.
Лида кивнула, не веря своему счастью. В груди колотилось: «Теперь или никогда!» Она проследила, как крепкая фигура матери исчезла в надвигавшихся сумерках, и начала быстро собираться. Уложила в рюкзак необходимые вещи, из тайника в стене достала деньги, паспорта и три золотых кольца. В сарае ждал велосипед – любимый экологичный транспорт виссарионовцев. Девушка подкачала шины, смазала цепь.
А теперь самое сложное. Унимая дрожь в коленях, Лида подошла к спящему Витюшке.
– Просыпайся, сынок! – она нежно погладила русую головку.
Ребёнок заворочался, удивлённо и сонно уставился в знакомое лицо:
– Лида? А где мама?
– Я твоя мама, Витюша. А Поля – твоя бабушка. Мы раньше в игру играли, в переодевашки. Помнишь? Когда всякие имена путают. Мы сейчас с тобой поедем на поезде. Ты ведь любишь кататься? Поедем в большой город, там много игрушек. Ты хотел большую машинку, как в той книжке? – Лида кивнула на раскрытый детский альбом.
– Я спать хочу, – Витя громко зевнул.
– Знаю, родной, но сейчас надо ехать, а то машинки разберут. А в поезде и поспишь. В окошко будешь смотреть, станции разные, огоньки. Сыночек мой, любимый, родненький! – приговаривала она, одевая вялого ото сна ребёнка.
Уже у двери Лида быстро черкнула записку: «Простите и не ищите. Мы с сыном будем счастливы».
Они вышли в прохладную ночь, пахнущую недавно распустившимися майскими цветами и сырой травой. Тишину изредка пронизывали крики ночных таёжных птиц и скупой лай местных собак. Город Солнца, мерцая кое-где жёлтыми окнами, засыпал. Сизое небо чернело на глазах, и Лида, посадив сына на раму велосипеда, тихо катила его по обочине, продолжая рассказывать о сказочном городе, куда они скоро приедут.
Свернув в овраг, Лида подкатила велосипед к кромке болота. В лицо пахнул удушливый запах гнили. Крадучись, ступая по узкой тропке под хор лягушек и уханье филинов, она обошла пост у входа в городок. «До станции Куратово километров восемьдесят, – рассуждала Лида. – К утру на велике доберёмся. А там на поезд – и до Благовещенска». Как вести себя на китайской границе, оформить загранпаспорт и купить визу, она выведала у Хэйхэ. Знала и как добраться до Харбина, где официанткам и продавщицам со славянской внешностью хорошо платят.