Таня Трунёва – Ветер. Книга третья. Дубай (страница 2)
Катя печально кивнула:
– Это точно, меняет и заставляет вжиться в другой образ. И к правде не вернёшься – слишком много жертв.
– А ты хотела бы вернуться?
– Я несколько раз готовилась про своё прошлое рассказать Пьеру, но потом решила, если судьба меня из Кати превратила в Пэрис, а потом в Галу… Зачем плыть против течения? Захлебнёшься и других утопишь. Уж лучше продолжать игру. Я всегда на сцене… с Пьером, с Ариной, с Колей, и даже с Фатимой. Только с Русланом могу сойти с подиума и расслабиться. Лишь с ним и рядом с тобой, Танюха!
Катя, замолчав и прищурившись, что-то обдумывала. Никогда ещё она не казалась мне такой уязвимой. Я следила за ней с сожалением – укатали Сивку крутые горки. Понятно, что её напрягала фальшь в отношениях с Пьером. Но тогда, за нашим праздничным столом, моя подруга даже и не предполагала, кто же на самом деле её муж. Многими годами позднее Катя сама с волнением узнает о том, что не только она, но и Пьер играл разные роли.
Встрепенувшись, подруга глотнула шампанского:
– Ну и чё мы о грустном? Ведь твой день рождения! – её лицо порозовело. – А почему ты решила, что в другой жизни была дамой, а не прислугой или развратной девкой?
– Вот тебя и развлекла! – я рассмеялась, обмахиваясь салфеткой. – А то сидишь тут, краснеешь и бледнеешь, как невеста на выданье.
– Про невесту почти угадала, – Катя провела пальцем по кромке столового ножа. – Я теперь после встречи с Русланом… Не жена и не невеста.
– Только без самобичевания! – я бросила на неё жесткий взгляд.
– Обожаю твой оптимизм, Танюша!
– Всё образуется. А как Лизонька? – я решила вдохнуть в нашу беседу свежесть.
– Лизонька растёт, – лицо подруги просветлело. – Такая красотка, на Пьера похожа.
– А почему ты мне по телефону шептала, будто не хотела, чтобы нас кто-то слышал? Разве Пьер уже русский понимает?
– Пьер-то нет. Но когда я тебе звонила, как раз приехала та женщина, – Катя подозрительно прищурилась. – Они с Пьером в одном департаменте. Я уверена, что она русский знает. Линда к нам часто заходит, словно что-то вынюхивает. О ней вообще мало что известно. Многое непонятно. Загадочная история.
2. Загадочная история
Солнечные лучи ласкали одухотворённые лица. Голоса поющих псалмы врывались в наполненное редкими облаками поднебесье. Под монотонные звуки оно будто колыхалось вместе с тайгой, окружавшей поляну. Учитель сидел на резном деревянном троне. Его белая одежда светилась, а спокойное лицо, обрамлённое длинными светлыми прядями, излучало благолепие.
Многие из собравшихся тоже были в белом. Женщины в льняных кофтах и длинных юбках, мужчины в холщовых рубахах и широких штанах. Над поляной кружил аромат хвои. Многоголосый хор ровно держал спокойный вибрирующий тон. Поток молящихся медленно двигался вокруг священного жезла.
На проповеди Анатолий старался встать как можно ближе к Лиде, чтобы на песнопении взять её за руку. И на прошлой неделе он оказался рядом, и теперь тоже. Лида пыталась отойти подальше, спрятаться за мать, но та нарочито грубо подталкивала её к Анатолию.
В девяностые, когда вера в обещанное светлое будущее разлетелась, как стеклянный шар в новогоднюю ночь, на благотворной почве рабского сознания, воспитанного советской властью, мигом появились новые вероучения, словно грибы-поганки. Они обещали жаждущим освобождение от тягот хаоса и лучшую мирную жизнь. Так бывший гаишник, нежданно-негаданно почувствовав в себе божественную силу, назвался Виссарионом, сыном Божьим. А его последователи построили в сибирской глуши недалеко от Красноярска Город Солнца.
Семья Васильевых приехала сюда в девяносто шестом из шахтёрского посёлка Яшкино Кемеровской области. Полина, мать семейства, однажды увидев Виссариона во время его выступления в Новосибирске, прониклась верой. Лидке тогда исполнилось пятнадцать, и её о желании переехать никто не спрашивал, как не спросили об этом и младшего одиннадцатилетнего брата, и годовалого малыша Витюшу.
Жизнь в таёжной глуши оказалась нелёгкой: отказ от мясного и молочного, посты и молебны. Строгие правила требовали покорности и уважения. В посёлке, названном Город Солнца, в основном жили многодетные семьи, соблюдающие домострой. В секте приветствовались также домашние треугольники: многоженство и многомужество. Члены общины строили деревянные дома и, чтобы прокормиться, много работали на огородах.
Вера в приближение конца света подстёгивала людей делать запасы продовольствия. Новая религия, некая смесь из буддизма и эзотерики, приправленная христианским антуражем, быстро захватила умы. Большинство членов секты привыкли жить, кому-то подчиняясь, и не могли перестроиться на новый уклад. В прошлом они раболепствовали перед идеалами Ленина и партии, а теперь поклонялись Учителю.
Многим теория Виссариона действительно пришлась по вкусу, ведь в секте запрещались курево и алкоголь. В Городе Солнца, или так называемой Обители Рассвета, даже названия улиц, расположенных лучами от центральной площади, звучали сказочно и певуче: улица Поющих гор, Детских грёз, Мерцающих тайн.
Анатолий, ведя хоровод и прервав хриплое «Славься, наш Господь», резко склонился к Лиде и горячо шепнул:
– Я с твоей мамкой уже обсудил. Тебе скоро восемнадцать. Виссарион согласие даст…
Лида дёрнулась, словно необъезженная кобылка, на которую норовят надеть уздечку, и вырвала свою ладонь из чужой потной руки.
На следующее утро Полина властно глянула дочери в лицо:
– Тебя Ксения ждёт, жена Анатолия. Прям сейчас иди.
– Не пойду! – вздрогнула Лида.
– Куда ты денешься? – гремя на кухне посудой, гаркнула мать. – Помнишь, почему мы сюда сбежали? Или тебе напомнить?
– Мы можем и в другое место уехать. Это ведь не тюрьма – уезжает народ!
– Уезжают… кто отмолил, – ядовито процедила Полина.
– Я уеду! К Виссариону пойду – отпустит.
– А помнишь, с подружкой твоей что случилось? С той, лупоглазенькой?
Лида, конечно, помнила свою кудрявую одноклассницу Миру с задорным взглядом огромных глаз. Мира часто обсуждала с ровесниками учение Виссариона, называя его мракобесием и откатом в феодализм, где все платили десятину местному помещику. Однажды после долгого отсутствия Миры в школе сообщили, что её по болезни забрали в Красноярск в психиатрическую лечебницу. А Виссарион на проповеди взывал помолиться за исцеление помутившегося рассудка нашей сестры.
– Так вот! – крякнула Полина. – Анатолий – твоё спасение!
– Зачем мне это? Он ведь старше папки и… воняет!
Мать приблизилась, напирая широким торсом, её тяжёлые руки метнулись к Лидкиному лицу и крепко схватили вскрикнувшую дочку за подбородок.
– А тогда не воняло?! Не воняло тебе, сучка, там, в угольном складе, куда ты таскалась?! Отец-то на ответственной должности был. Ты всё испортила! А теперь мы в бегах, – переведя дыхание, Полина разжала пальцы и толкнула Лиду на стул. – Слушай и перечить не смей! Ты ведь знаешь, как Виссарион непослушных детей наказывает. Так вот. Анатолий про грех твой знает, он это проглотил. И Ксения согласна. Там достаток. Анатолий у Учителя на особом счету, он половину подрядов на строительство получает. Глядишь, и отец твой при работе будет, – голос матери вдруг потеплел, словно колючий северный ветер сменился южным. —Ты вот что, дочка, лучше соглашайся. И у отца на глазах не будешь крутиться. Он ведь как вспомнит… Сама знаешь, когда не в настроении, тогда и мне достаётся, что не доглядела.
Дом Анатолия, как и у всех приближённых Учителя, был построен в стиле швейцарского шале с высокой крышей. Лида постучалась и толкнула дверь. В Городе Солнца они не запирались. В широких окнах дрогнули тюлевые занавески. Из просторной комнаты пахнуло кашей и хозяйственным мылом. В бревенчатые кедровые стены, увешанные фотографиями и детскими рисунками, никак не вписывалась современная дорогая мебель. На кожаном светлом диване и креслах ворохом лежали скомканные вещи, будто хозяйка только сняла их с бельевой верёвки.
На резном стуле, держа спящего белобрысого младенца, сидела женщина в длинной юбке и мятой цветной кофте, которая тесно облегала её массивные плечи. На вид хозяйке было немного за сорок. Чуть с проседью пепельные волосы, собранные в пучок, сливались с таким же серым вялым лицом, на котором алели яркие сочные губы. Лишь они согревали унылый облик Ксении. Увидев вошедшую, она подалась вперёд:
– Спасибо, Лидушка, что зашла. Хотела познакомиться.
Она махнула рыхлой рукой, указывая Лиде на стул. Тихие слова женщины звучали в ритме мантр, распеваемых в секте.
– Я ещё раньше приметила, как мой Толик на тебя поглядывает. А уж теперь решила… Ведь Учитель говорит, что эгоизм – наш лютый враг и надо от него избавляться. Да и рожать, – Ксения бросила взгляд на ворох детских вещей, – я больше не хочу. Пятеро детей – большая работа. Здоровье уж не то, и ведь дома рожаем. Я вот с этим, – она кивнула на ребёнка, – почти сутки кричала, охрипла даже. Потом Учитель сказал в Петропавловку везти. А там – сразу кесарево.
Лида сидела, уставившись в угол и сжав кулаки. Необъяснимое чувство гадливости к этой безликой покорной женщине, и даже к её розовому малышу наполняло Лидкин рот горечью. Мысли юркими муравьями сновали в её голове, выстраивая тайные планы избавления от кошмарного замужества. Ксения приняла напряжённое молчание девушки за стеснение.