Таня Соул – Невеста скованного лорда (страница 39)

Я шла в Службище, зная, что меня там ждало. Готовила себя принимать критику и оскорбления молча, впитывать знания и заводить знакомства. Была уверена, что справлюсь.

Но этот день стал истинным разочарованием. Не только в моих способностях к послушанию, но и в учителях, которых совсем недавно я собиралась слушаться. Однако сегодня выяснилось, что послушание — не моё. Как и роль жертвенной эн-нари.

— Тема сегодняшнего урока — Обет служения, — объявила наставница Гальет. По её возвышенному тону и горделивому выражению лица я поняла, что нас ждало долгое расписывание всех плюсов, ждущих новых послушниц. Так и получилось.

Между пространными рассуждениями о причинах принесения обета проскакивали такие возвышенные слова, как долг, честь, благость и гордость.

— А как же семья? — спросила моя соседка, юная Райе, которой по-прежнему плохо давалось управление камнями. — Ведь служительницам нельзя выходить замуж.

«Да. Как же семья?» — хотелось мне повторить следом за ней и посмотреть на реакцию наставницы. Брижина, например, не выглядела счастливой, когда рассказывала о своём обете.

— Семья… Разве это такая большая жертва? — спросила наставница строго. — Семья, которой у тебя ещё нет и неизвестно будет ли. Кому захочется брать в жёны такую слабую нари, как ты? Хотя и в служительницах от тебя будет мало толку. Острову нужны талантливые заклинательницы. Он даёт нам кров и пищу. Служить ему — меньшее, чем мы можем отплатить.

— Служитьему? Разве служительницы подчиняются острову? — вопросы сорвались с губ сами собой. Я и жалела об этом, и радовалась одновременно. Молчать и слушать эту проповедь становилось невыносимо. Ясно же, что они заманивают девушек в служительницы в таком раннем возрасте, чтобы те не успели узнать жизнь и как следует всё обдумать. Воспользуются наивностью, заставят дать обет, а дальше деваться некуда — придётся служить до конца жизни.

Я не против службы по призванию. Если кто-то захочет посвятить этому жизнь — его выбор. Но сделать его осознанно можно лишь в более зрелом возрасте. Уж точно не в начальных классах!

— А кому, по-твоему, подчиняются служительницы? — голос наставницы пропитался ядом.

— Высшей, конечно. Кому ещё?

Наставница Гальет поджала губы, а её взгляд загорелся так, будто мог испепелить.

— А Высшая служит острову, — процедила она. — Или ты считаешь иначе?

— Остров молчалив, — ответила я. — Он не расскажет, какую именно ждёт от нас службу. Поэтому Высшая служит не острову, а собственному пониманию того, что острова лучше. Но она лишь человек, а людям свойственно ошибаться, — сказала это и поняла, что говорю не с наставницей, а с юными нари. Мне хотелось, чтобы они это услышали.

Сегодняшний день станет особенным для Иль-Нойер, ведь эн-нари поставила под сомнение непогрешимость Высшей. Слух об этом уже к вечеру разлетится по всему Жермэну и дальше. Глупо и в то же время необходимо. Кто-то должен был возразить.

— Бродячая эн-нари, дочь предателей, рассуждает о служении, — усмехнулась наставница. — И как же, по-твоему, должна тогда выглядеть служба острову? Просвети нас, о избранница Твердыни.

— Служить означает уважать. В служении нет корысти и принуждения. К нему нужно прийти, и никакой обет не укажет вам верный путь, — и снова я обращалась не к наставнице, а к юным нари. — Сначала нужно повзрослеть и только потом размышлять об обете. А пока даже думать о нём забудьте. — велела им. — Говорю, как ваша эн-нари, суть чьей жизни — одно лишь служение. Не принимайте обет, пока не закончите обучение. Не поддавайтесь на уговоры.

— Нахалка! — заорала наставница. — Это измена! — она взмахнула рукой. Из ящика её стола вылетела вереница камней. В полёте соединяясь в подобие цепи, они устремились ко мне и обвили мои руки и ноги, крепко их связывая.

Моя соседка Райе вскрикнула и кинулась помогать. Но наставница отшвырнула её так, что девочка ударилась об угол парты и заплакала.

— Я научу тебя послушанию, — пообещала наставница Гальет, выдёргивая меня из-за парты.

— Да. Научите, — огрызнулась я. Мне поистине хотелось увидеть, как они воспитывают юных нари.

Наставница побагровела и сжала пальцы в кулак. Цепи откликнулись, сильнее врезаясь в кожу, а я с трудом сдержала крик. Самое обидное, что пока я так и не научилась управлять своей силой и не могла освободиться от пут. Не знаю, откуда у меня вообще взялась смелость возражать и огрызаться.

Привлечённые шумом, из соседних классов к нам заглянули ещё две наставницы. Увидели меня и перевели вопросительный взгляд на Гальет.

— Ведём её в клеть, — приказала та, и две другие, даже не спросив объяснений, послушались. Раз на ученице путы и наставница говорит, что её нужно куда-то вести, значит, так оно и есть. Обосновывать наказание — это лишнее.

Так называемаяклетьнаходилась не в Службище, а в Храме Твердыни. Меня, как преступницу в кандалах, протащили по людной площади, заволокли в храм и, спустив в подземелье, толкнули в комнатушку без единого окна. В ней не было ни свечей, ни факелов, и даже камни, из которых сделаны стены, не блестели загадочным светом, как в подземных коридорах. В этой комнате царил абсолютный мрак.

Наставница Гальет зыркнула на меня победно, потом прищурилась на кандалы и убрала их то ли в противоречивом жесте сочувствия, то ли потому что в них больше не было смысла.

— Посиди и подумай над своим поведением, — приказала она. — Пока не научишься послушанию, тебе нечего делать в Службище. Ты наш позор, а не эн-нари, — её слова не обжигали обидой, хотя сказаны были именно для того.

Стать эн-нари — не мой выбор, потому я не обязана соответствовать ничьим представлениям об избранной заклинательнице и могу поступать так, как считаю правильным. Даже если за это на меня обрушится гнев всех служительниц Иль-Нойер.

— Остров позорю не я, а вы! — крикнула им вслед, но ответом мне стал лишь громкий хлопок двери и скрежет задвигаемого засова. Комната погрузилась в кромешный мрак.

Стало так тихо, что звук моего сбивчивого дыхания наполнил пространство. Я нащупала стену и с трудом поднялась. После кандалов ноги болели и подрагивали. Медленно идя вдоль стены, нашла дверь. Хотела потрясти за ручку, но изнутри её не оказалось. Комната открывалась и закрывалась только снаружи.

Внезапно меня обуял животный страх. Я осталась в темноте совсем одна и ничего не могла с этим поделать. Закричу — никто не услышит. А если услышит, всё равно не станет помогать. Ненавистное послушание! В меня безуспешно вдалбливали его всё детство и даже здесь пытались ему научить.

— Нет во мне послушания! — выкрикнула я. — Не перед такими, как вы.

Мой голос вернулся приглушённым эхом. В этой комнатке с голыми стенами звуку негде было развернуться. Но даже так он оказался слишком громким для привыкших к покою камней. Они пробудились от дрёмы и возроптали, сначала разрозненно и тихо, но вскоре их голоса начали сливаться в неразборчивый гул.

— У-у-у-у, — гудели они у меня в голове. — У-у-у-у… ещё… у-у-у… одна-а… — из гула с трудом выцеплялись слова. — Шу-умная… у-у-у… шу-умная…

Мне вспомнилась босоногая Брижина в молельне и её слова: «Стены этого храма не любят шум. А от обуви слишком громкое эхо». Молча, чтобы не побеспокоить камни ещё больше, я разулась. Пол оказался не просто холодным, а ледяным.

— Простите, — прошептала, не надеясь, что ко мне прислушаются, но гул немного утих.

— У-у-у… эн-нари-и… у-у… неча-астый гость… — донеслось откуда-то сбоку. — Пока-айся… у-у-у… пока-айся… отпу-устят.

— Нет, — ответила, с трудом сдерживая голос. — Мне не в чем каяться.

— У-у-у-у, — загудели камни громче, и в их гуле мне послышалась заинтересованность. — У-у-у… она-а!.. у-у… расска-ажем ей… расска-ажем… у-у-у…

Холод под ногами резко сменился теплом, и камни под ладонью тоже начали нагреваться. Перед глазами вспыхнуло видение.

Темнота. Ровно как сейчас. Но всё происходит в иное время. Детский всхлип. Ещё один.

— Отпустите, — напуганный голосок, который отчего-то кажется знакомым.

Надменная усмешка из-за двери.

— Уяснила урок? — голос принадлежит Высшей.

— Да, — и снова всхлип. — Я дам обет.

— Дочь предателей не может быть свободной, — от слов веет холодом и презрением. — Радуйся, что осталась жива.

Открывшаяся дверь роняет косой луч света. Он выхватывает заплаканное лицо, детское, но такое знакомое. На полу, обхватив колени руками, сидит Брижина.

— Вся в мать, — выплёвывает Высшая. — Никакой верности острову.

Картинка вспыхивает и сменяется. Та же комната. В дверь заталкивают девочку. На этот раз незнакомую. Она спотыкается и падает на пол, стёсывая ладони. Плачет. Оказывается в темноте. Продолжает рыдать и просит выпустить, но за дверью уже никого нет.

Снова вспышка. И ещё одна девочка. На лице след от пощёчины, губа рассечена.

— Подумай над поведением, паршивка! — рычит взрослый женский голос. Хлопок двери и темнота.

Опять вспышка. И похожая картина. А потом ещё одна.

Бесконечная череда слёз, криков, ссадин и оскорблений. Иногда в комнату к измученным ученицами заходят наставницы. Бьют ботинком по ноге, заставляя проснуться и обратить внимание.

— Усвоила урок? — спрашивают снова и снова. Сколько бы видений ни сменялось, этот вопрос остаётся неизменным. И всегда, какой бы смелой или гордой девочка ни была, она в итоге отвечает: «Да, усвоила».