Таня Джеймс – Добыча (страница 52)
(Но все быстро заканчивается, это был его первый раз за очень долгое время.)
На простыне появляется круглое красное пятно. Во второй раз боль гораздо меньше; он двигается медленнее и рассматривает каждую ее черту с откровенностью, которая поражает ее даже больше, чем сам секс. Когда он выключается у нее на плече, она свободно разглядывает его: изборожденные брови, раскрытые губы, лицо мальчика, который всю жизнь боролся со сном и наконец нашел покой.
Они живут так месяцами, осваивая контуры новой жизни, благодарные и потрясенные выпавшим шансом на счастье. Конечно, они не постоянно счастливы. Но у каждого из них есть рана, которую понимает другой: оторванность от своей кровной линии, от своей родины. Каждый из них – все, что есть у другого, и иногда это – бремя, но чаще всего – утешение.
Часто Аббас задумывается, что стало с механизмом. Рум мог бы знать, но долгое время чувство вины не дает Аббасу написать ему. Он до сих пор помнит, как пожимал ему руку в день отъезда. Каким разбитым выглядел Рум, отходя от кареты. Каким потерянным.
Когда карета отъехала, Аббас ждал, что вот-вот сам испытает чувство потери, но все, что он ощущал, – это ошеломленное безразличие. Через некоторое время он также почувствовал облегчение. Как будто годами стучишься в закрытую дверь, а потом обнаруживаешь, что дверь легко открывается в другую сторону, стоит только подтолкнуть. А по ту сторону – новая жизнь.
Последние ночи Аббас лежит без сна, уставившись в потолок, пока Жанна тихонько посапывает рядом с ним. Со стороны он кажется совершенно неподвижным. Внутри него бурлит тьма и свет, старые воспоминания и свежие чувства. Зарождается что-то новое, и неважно, будет ли оно нарисовано чернилами, резцом или долотом, потому что будущее безгранично.
Путешествие
После долгой зимы и прохладной весны в Твикенхэм пришло лето. Жужжат тучи мошек; пчелы цепляются за цветы. Рум покидает замок Клеверпойнт.
Он оставил свой пост два месяца назад, отправив письмо на лондонский адрес Ричарда. Новый лорд Селвин не появлялся в доме несколько недель, предпочитая, чтобы Рум занимался своими делами, а Феллоуз – домашним хозяйством.
К удивлению Рума, Ричард действительно прислушивался к его советам. Это была идея Рума – передать Музыкального тигра в дар музею Ост-Индской компании, где его смогут отреставрировать и выставить на пьедестале с табличкой, свидетельствующей о щедрости Ричарда.
Кураторы обнаружили два имени, изящно начертанные на нижней части главной трубы –
Было два возможных объяснения:
Аббас незаметно пробрался в Павлиний зал в последний день перед отъездом, это было легко, никто не хотел дышать гарью, и сам вырезал имена. Или —
Имена были там с самого начала.
Мошенник или художник? Чем внимательнее Рум изучал надпись – авторитетные, элегантные, идеально выверенные буквы, – тем больше он, потрясенный, склонялся в сторону художника.
Не спрашивая Ричарда, Рум написал кураторам, сообщив, что лорд Селвин принял их предложение добавить оба имени на табличку.
Утром в день отъезда Феллоуз встречает Рума в вестибюле и передает конверт с печатью Селвинов. Внутри – зарплата и выходное пособие. Рум прикасается к четырехлистнику, прежде чем засунуть конверт под подкладку пиджака.
– Нам тебя будет не хватать, – говорит Феллоуз, который стал на один градус дружелюбнее с тех пор, как узнал о предстоящем уходе Рума.
Отрывистыми кивками они выражают друг другу взаимное уважение и благодарность за годы совместной службы. Рум бросает последний взгляд на парадную лестницу, переводит его с бюста на бюст и поднимается к фризу, где римляне навечно схватились с гуннами.
Когда Рум спускается по ступенькам, Феллоуз окликает его.
– Полагаю, вы будете проезжать скалы Дувра?
– Думаю, да, – говорит Рум.
– Мой отец работал в сторожевой башне. Маленьким мальчиком я бегал по этим скалам. Мне никогда не надоедало смотреть на море с такой высоты, – Феллоуз замирает с приоткрытым ртом, потом говорит: – Если вам случится остановиться там, вы могли бы спросить о моей матери, миссис Круикшанк.
– Круикшанк? Ваша фамилия Круикшанк?
Феллоуз морщится и делает примирительный жест рукой.
– Я подумал, что Феллоуз звучит более по-камердинерски, – он пожимает плечами. – Никогда не поздно изобрести себя заново, я считаю.
В этом они полностью согласны друг с другом.
– Я передам скалам от вас привет.
Карета доставляет Рума в Лондон, где возле рынка Лиденхолл он пересаживается на десятичасовой экипаж. Воздух наполнен дымом и шумом. С Грейсчерч-стрит на Кингхолл-стрит. Лондонский мост. Саутваркский собор. На углу Кент и Дантон он прощается с Лондоном. Снова поля, с редким случайным домом, жмущимся к дороге.
Они останавливаются на постоялом дворе, чтобы напоить лошадей и поесть, а потом едут дальше – по дороге, по которой древние ездили между Лондоном и Дувром, пересекая пустоши за Гринвичем. Перед ними расстилается сельская местность, ни одного дома, по обе стороны – моря травы, иногда дуб или береза. Прошло три часа с тех пор, как они покинули постоялый двор, и за все это время Рум не открыл рта. Никто в карете с ним ни разу не заговорил. Человек с бледностью вареной картошки все время посматривает на него настороженным взглядом.
Рум ничего не имеет против молчания. Он думает о леди Селвин. Она была настоящей занозой. Напористая. Иногда откровенно грубая. Иногда – нежная. Сексуальная, прежде всего. Ее напористость была его поддержкой все эти годы, теперь он это понимает. Он чувствует себя слабее без ее будоражащего голоса. Сейчас его будоражит эта дорога, заставляя подпрыгивать, когда они пересекают реку Медуэй.
Они проезжают через Ситтингборн и Фавершем. Боутон-андер-Блин. Дорога сужается, расширяется и снова сужается, как змея, переваривающая разные предметы. Они добираются до Кентербери через Вестгейт и останавливаются на обед в трактире.
Рум сидит напротив бледнолицего мужчины, который мучительно долго объясняет историческую значимость Кентербери. Они едят ромштексы с картофелем и пьют порто. Мужчина, которого зовут Берти, спрашивает, откуда Рум родом.
– Я родом из Индии.
– А, я так и думал.
– А вы откуда?
– Я? – Берти почему-то смеется. – Отсюда. Ливерпуль, если быть конкретным. Так что же привело вас в Англию из такой дали?
Из всех возможных ответов Рум не произносит то, что первым приходит ему на ум:
Вместо этого он говорит:
– Я много лет был поверенным леди Селвин из замка Клеверпойнт.
Глаза Берти расширяются.
– Это прекрасный дом! Вам повезло, что вы получили там работу.
Рум позволяет себе скромную улыбку и глоток портвейна.
Да, красивый. Да, повезло.
– И куда вы направляетесь? – спрашивает Берти.
До сих пор Рум никому не говорил, куда направляется. Он говорил о туманном будущем, которое состоит из путешествий и отдыха, будто весь мир принадлежит ему. Он не испытывал чувства, что мир принадлежит ему, с тех пор как ему исполнилось пять лет.
Может быть, дело в порто, но Рум вдруг решает сказать правду.
– В город во Франции под названием Руан.
Берти сосредоточенно жует. Рум продолжает.
– Я устраиваюсь на другую работу, бухгалтером в магазин игрушек.
– Магазин игрушек? – Берти морщит лоб. – Это далеко от Клеверпойнта.
– В этом возрасте я бы не отказался жить далеко.
Берти от души соглашается. Недавно овдовев, он направляется на юг Франции, где планирует пить мускат и спать с француженками, которые не против зрелых мужчин. Он их найдет, вместе с вирусом сифилиса, который прогрызет его мозг до самого основания и сведет в могилу к празднику Всех Святых.
– За жизнь вдалеке, – говорит Берти, поднимая бокал. Рум отвечает ему.
Вода блестит и плещется, раскачивая внутренности Рума. Лодка вздымается и проваливается. Он закрывает глаза, что только усиливает тошноту. Его рвет за борт, кишки сжимаются, как кулак, расслабляются, а потом еще сильнее сжимаются.
Опустошившись, он чувствует себя немного лучше. Помогает также похлопывание по внутреннему карману пиджака, которое напоминает, что у него есть конкретный пункт назначения. В конверте Ричарда лежит письмо от Жанны Дю Лез. Он читал его столько раз, что ему уже не нужно подсматривать, чтобы вспомнить наизусть последний абзац:
Вот скалы Дувра, место, где родился маленький Круикшанк.
Раньше Рум всегда закатывал глаза, когда Феллоуз начинал говорить о своих любимых скалах. Но теперь он понимает: скалы поразительны, как и утверждал Феллоуз. Невозможно оторвать взгляд от этой потрясающей белой скалы, из мраморных складок которой проступают лица и складываются потом в другие формы.