Таня Денисова – ( Не)нужная истинная генерала (страница 21)

Глава 27

Тоннель остаётся далеко позади. Мы упрямо идём вперёд, несмотря на холод. Он пробирается под плащ, под шерстяное платье, и будто под кожу. И от этого каждый шаг даётся с трудом.

Лес встречает нас тишиной. Только снег скрипит под ногами и где-то далеко завывает ветер между скал.

Я иду первой. Магический огонёк сестры Элоди плывёт над моей ладонью. Маленький, дрожащий, но удивительно стойкий. Его бледно-голубое свечение выхватывает из темноты стволы деревьев, корявые ветки, похожие на руки мертвецов.

Позади тяжело дышит Лира. Олли практически тащит её на себе.

— Ещё немного, — подбадриваю их, хотя сама не знаю, правда ли это. — Сестра Элоди сказала, тут должна быть деревня.

— Я… не могу, не могу больше, Алиссия, — хриплый голос Лиры заставляет меня остановиться на мгновение. — Оставьте меня. Спрячьте где-нибудь и идите. Без меня вам будет…

— Не говори глупости, — обрываю её жёстче, чем хотелось бы. — Мы вместе вышли из монастыря. Вместе и доберёмся до убежища.

Лира замолкает. Только зубы от холода часто стучат. Она тяжело вздыхает и кивает. Готова идти дальше. Отлично.

Лес вокруг нас сгущается. Деревья здесь старые, скрюченные. Снег лежит на ветвях тяжёлыми пластами, и каждый порыв ветра грозит обрушить белую лавину нам на головы.

Я провожу кончиками пальцев по метке. Она теплеет. Едва заметно, но теплеет. Значит, Дэймон чувствует меня.

Эта мысль придаёт сил.

Мы бредём сквозь лес, и время теряет смысл. Может, прошло десять минут, может — час. Звёзды перемигиваются над кронами деревьев, равнодушные и далёкие, совсем как в моём мире.

— Там! — вдруг выдыхает Олли. — Госпожа, смотрите!

Я вглядываюсь в просвет между деревьями. Сначала вижу только черноту, но потом глаза выхватывают очертания: покосившаяся крыша, провалившееся ступени, занесённое снегом крыльцо.

Дом. Вернее, то, что от него осталось. Но в качестве временного привала сгодится.

— Идём, — я ускоряю шаг, не обращая внимания на то, как ветки хлещут по лицу. — Идём скорее!

Изба встречает нас запахом сырой древесины. Видно, что здесь давно никто не жил. Углы затянуты паутиной, на полу — слой замёрзшей грязи, печь почернела. Но есть крыша. Есть стены. Этого уже достаточно, чтобы отдохнуть и набраться сил.

Олли опускает Лиру на деревянный топчан в углу, застеленный какой-то ветошью. Девушка стонет сквозь зубы, но глаза её закрываются, усталость берёт своё.

Я нахожу в печи остатки дров. Хвала богам этого мира, они сухие.

— Олли, нужно развести огонь, — говорю я тихо. — Сможешь?

Она кивает, достаёт из дорожной сумки маленький мешочек. Трут, огниво. Руки дрожат, но её движения уверенные. Через несколько минут в печи уже пляшет маленькое, робкое, но самое красивое пламя в моей жизни.

Тепло. У нас будет тепло, а значит, мы сможем согреться.

Я сажусь прямо на пол у печи, протягиваю к огню замёрзшие пальцы. Олли опускается рядом. Мы молчим. В тишине потрескивают дрова, за стеной завывает ветер, Лира дышит во сне тяжело, но ровно.

— Госпожа, — голос Олли звучит непривычно глухо. — Мы ведь выберемся?

Я смотрю на неё. При свете огня её лицо кажется совсем детским. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? А она уже пережила столько пережила.

— Выберемся, — говорю я твёрдо. — Обещаю.

— А как же сестра Элоди. Мы должны были сбежать вместе.

Я вздрагиваю. Да, план был такой, но сестра Элоди резко его изменила. Где она сейчас? Жива ли? Или Берта уже… Ох нет. Не хочу думать о плохом.

— Олли, послушай, — я придвигаюсь ближе. — Метка истинности. Она работает. Я чувствую Дэймона. Он знает, что мы сбежали. Я позвала его, и мне кажется — он услышал.

Олли поднимает глаза. В них появляется надежда.

— Правда?

— Правда.

Она выдыхает и впервые за долгое время улыбается. Слабо, неуверенно, но улыбается.

— Тогда нам просто нужно дождаться господина, да?

— Да, — я киваю. — Просто дождаться.

Я не говорю ей, что Дэймон ранен, что Берта может послать за нами погоню, если уж не послала, что нас будут искать и наверняка найдут следы.

Зачем? Ей сейчас нужна надежда. Мне, если честно, тоже.

Олли сворачивается калачиком у печи и засыпает почти мгновенно, сказывается напряжение последних часов. Я остаюсь у огня.

В доме тихо. Ветер за стеной стал тише, будто и он устал. Я смотрю на пламя, а мысли крутятся по кругу: сестра Элоди, Берта, ритуал, Дэймон, метка, снова сестра Элоди…

Глаза слипаются. Я борюсь с собой, но усталость сильнее. Тело требует отдыха, и я подчиняюсь. Прислоняюсь спиной к стене, кладу голову на колени. Огонёк сестры Элоди, оставленный на подоконнике, всё ещё горит.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Мне снится монастырь.

Но это не обычный сон, слишком яркий, слишком резкий, слишком настоящий. Я чувствую запахи ладана, сырого камня, металла. Я слышу звуки — гул, низкий, вибрирующий, проходящий сквозь каждую клеточку тела. Я чувствую холод каменных плит под ногами, хотя знаю, что сплю в заброшенной избе в лесу рядом с печью.

Это не сон. Это, кажется, видение.

Я стою в главном зале монастыря. Только теперь он другой. Ритуальный круг в центре зала полыхает алым — не светом, а какой-то вязкой, маслянистой субстанцией, похожей на кровь, которой придали форму. Он пульсирует, как будто дышит. Будто он живой.

Вокруг круга — фигуры в серых балахонах. Лиц не видно, только тени под капюшонами. Они тянут руки к центру, и из их ладоней вытекают тонкие алые нити, вплетаясь в круг.

У алтаря стоит Берта.

Она совсем не похожа на ту строгую, собранную женщину, что встречала меня у ворот. Сейчас её лицо искажено чем-то средним между экстазом и безумием. Глаза горят неестественным, внутренним огнём, губы шепчут слова, которых я не понимаю. Наверное, это какой-то местный древний язык, от которого воздух дрожит и уплотняется.

— Ты думала, что сбежала, — произносит она вдруг, и я понимаю, что она говорит со мной. Видит меня. — Думала, что тоннель — спасение?

Я не могу ответить. Голоса нет. Тела нет. Я здесь лишь сознанием.

— Ты всего лишь освободила место для другой, — Берта улыбается, и от этой улыбки у меня леденеет всё внутри.

Круг вспыхивает ярче. Алая субстанция поднимается столбом к потолку, формируя что-то. Очертания. Контуры. Фигуру.

Берта смеётся. И в этом смехе — торжество.

А потом я вижу сестру Элоди.

Она стоит в дверях зала. Лицо разбито, на виске — кровавая ссадина, балахон порван, руки связаны за спиной. Но взгляд спокойный и ясный. Она смотрит прямо на меня.

— Всё правильно, — говорит она одними губами. — Ты сделала всё правильно.

Берта оборачивается к ней. И в её глазах такая ненависть, что я отшатываюсь, хотя тела у меня нет.

— Ты! — шипит она. — Ты всё испортила. Восемь лет я ждала. Восемь лет готовила ритуал. Истинная дракона — вот чего нам не хватало. А ты её отпустила!

— Я исполнила свой долг, — голос Элоди тих, но в нём звенит сталь. — Не перед тобой. Перед Богами и перед собой.

— Твой долг… — Берта шагает к ней, и с каждым шагом тень её удлиняется, искажается, становится чем-то нечеловеческим. — Твой долг был молчать и подчиняться. Как ты делала все эти годы. Но ты решила поиграть в героиню под конец? Что ж…

Она взмахивает рукой. Алые нити из круга срываются с места, впиваются в тело сестры Элоди. Я вижу, как та вздрагивает, как бледнеет её лицо. Но она не кричит. Она только смотрит на Берту, на круг, на меня.

И улыбается.

— Ритуал не завершится, — шепчет Элоди. — Истинная ушла. Дракон узнает. Дракон придёт. Ты проиграла, Берта. Ты проиграла в тот момент, когда впустила её в эти стены.

Лицо Берты искажается яростью. Она вскидывает обе руки, и алые нити затягиваются туже, пронзая тело Элоди насквозь. Но та всё равно не кричит.