Таня Читер – Сурья (страница 1)
Таня Читер
Сурья
Глава 1. Праздник или похороны?
Москва, начало мая двухтысячного года. Город застыл в паузе между затянувшейся слякотной зимой, не по-весеннему холодным апрелем и майским обещанием почти летнего тепла. Ветер разносил по Чистых прудах свежий пробуждающий аромат. Он пах молодой листвой, мокрым асфальтом и той особенной, терпкой и острой свободой, что витала в столице с начала девяностых.
На скамейке бульвара, окружённая стайкой зевак, сидела пара хиповатого вида: худой и длинноволосый парень, с лицом аскета и взглядом поэта, в широких штанах и длинном тёплом пиджаке поверх простой рубахи и длинноволосая симпатичная девушка в демисезонном, длинном, почти до земли, платье. В руках парень держал кену1 — странную флейту без мундштука. Он самозабвенно играл, и инструмент выл голосом ветра в пампасах, плакал криком одинокой птицы и шептал на языке забытых богов. Мелодия тосковала и ликовала одновременно, заставляя прохожих забывать о спешке и останавливаться, чтобы послушать эту необычную живую музыку. Девушка – спутница музыканта не просто слушала — она растворялась в звуках, забыв о том, что находится в центре живого человеческого круга в Москве, а не на одинокой горной вершине Кайласа.
Внезапно пронзительная верхняя нота резко оборвалась. Музыкант опустил инструмент и настороженно прислушался. Из-за поворота, со стороны Покровских ворот, нарастал иной ритм — мощный, гипнотический бой барабанов.
Толпа на аллее заволновалась и расступилась, образуя живой коридор.
По Чистопрудному бульвару двигалась похоронная процессия. Впереди, пританцовывая и звеня караталами2, шла группа людей в шафрановых одеждах. Они играли на мридангах3, пели мантры и улыбались так светло, что это казалось почти вызовом ситуации. За ними четверо несли гроб с телом. Укрытый белой тканью и украшенный гирляндами цветов, в центре столичного города России он выглядел неорганично, как бельмо на глазу снайпера.
А следом за кришнаитами шли они. Престарелые родители скончавшегося.
Два островка скорби с фотографией смущённо улыбающегося моложавого мужчины в траурной рамке. Судя по фото, ему не было и сорока. Отец в поношенном пиджаке, увешанном боевыми наградами Великой отечественной войны. Скорее всего, ему было не больше семидесяти пяти, но горе согнуло его так, что он казался старше. Старик с гордостью нёс тяжесть своего фронтового кителя. Медали на его груди висели золотыми гроздьями, но сейчас их блеск потускнел, словно придавленный свинцовой плитой потери. Рядом шла мать в траурном чёрном наряде. Такой же чёрный платок скрывал волосы, привлекая внимание к глазам, потерявшим цвет и ввалившемся от горя.
Контраст бил наотмашь. Радостный грохот барабанов, ритуальные танцы и безмятежные улыбки против согбенной спины отца и застывшей маской на лице матери.
Процессия поравнялась с парой на скамейке. Музыкант инстинктивно прижал к груди свою кену.
Один из шествующих, парень с сияющими глазами и бритой головой, отделился от группы танцующих. Он подошёл к музыканту и положил руку ему на плечо.
— Брат! — Его голос звенел энергией и детским восторгом. — Пойдём с нами! Сурья4 ушёл в лучший мир! Он переродился! Мы провожаем его с музыкой! Пойдём помянем! У нас там рис с карри, прасад... Сурья был бы рад!
Музыкант растерянно посмотрел на жену. В его глазах читался немой вопрос: «Как это возможно?»
Молодая жена медленно встала. Она перевела взгляд с безудержно веселящихся на лицо матери в чёрном платке. И, казалось, что-то поняла.
— Пойдём, — тихо сказала она, беря мужа под руку.
Они шагнули вперёд, встраиваясь в процессию.
Впереди двигалась группа танцующих кришнаитов. За ними несли гроб, позади двумя тёмными пятнами ковыляли старики-родители — свидетели великой войны, два усталых путника, заблудившихся в этой новой жизни. Замыкала процессию молодая пара хиппи: музыкант с женой шли на поминки к человеку по имени Сурья, которого они никогда не знали и не видели при жизни.
Глава 2. Имя для счастливой жизни
1965 год. Конец лета. Роддом на окраине Москвы. Пахнет хлоркой, кипячёным молоком и тревогой, которая всегда висит в воздухе там, где жизнь балансирует на грани небытия. Но здесь, в палате для выписывающихся, царило умиротворение. Это территория победы жизни над смертью.
Женщина, которой по паспорту едва исполнилось тридцать восемь, но чья усталость и мудрость тянули на все пятьдесят, ловко пеленала младенца. Движения были отточены до автоматизма — это был уже третий её ребёнок. Она делала это без суеты, с мягкой улыбкой глядя на розовый сморщенный комочек счастья.
— Красавец какой, — вздохнула соседка по палате, ставшая почти подругой - такая же измученная, но счастливая мать. — Ир, ты не сказала, как назовёшь-то?
— Александром, — голос женщины звучал тихо, но твёрдо. — В честь деда его. Сашей будет.
— Хорошее имя, сильное! — Кивнула товарка. — Под стать брату Володе и сестре Алёне будет. Гордость семьи!
Младенца уложили в стопку чистого белья. Женщина поднялась, оправила платье, которое стало ей велико после родов, накинула лёгкое драповое пальто и взяла свой тощий фибровый чемоданчик. Медсестра, строгая женщина в несвежем халате, приняла у неё свёрток с ребёнком.
Они вышли в гулкое фойе. Здесь воздух был другим — он пах мокрым пальто, духами «Красная Москва» и предвкушением золотой осени.
У окна стоял мужчина лет сорока в драповом же пиджаке и фетровой шляпе. Рядом с ним переминался с ноги на ногу старший мальчик, лет шести, хмурый, с гладко зачёсанными назад волосами, в серой лёгкой куртке и тёмных брюках. А за его спиной девочка лет десяти с косами в цветастом платье и расстёгнутом плаще поверх него. При виде жены и ребёнка, лицо мужчины дрогнуло и расплылось в широкой, немного глуповатой улыбке.
Он шагнул навстречу жене, протягивая букет слегка увядших красных гвоздик.
— Ну, здравствуй, Ириша, — пробасил муж, неловко целуя улыбающуюся жену в щеку, пахнущую больничным мылом. Затем, воровато оглянувшись, он вложил в руку медсестре мятую трёхрублёвую купюру.
— Спасибо вам, голубушка, за заботу, — негромко сказал он, принимая ребёнка.
Медсестра молча кивнула, пряча купюру в карман, и тут же потеряла к семье всякий интерес.
Мужчина прижал сына к груди, заглядывая под кружевной уголок одеяла.
— Вот оно, счастье... Пятеро нас теперь. Жаль только, мать твоя не дожила до такой радости, — прошептал он скорее самому себе.
В этот момент старушка деревенского вида, терпеливо ждавшая кого-то у выхода, не выдержала. Её глаза, выцветшие от времени, с любопытством впились в младенца.
— Какой хорошенький! Только покрестите вы его скорее, а то ведь сглазят! — Доброжелательно посоветовала она.
Отец вздрогнул, словно его ударили. Лицо его мгновенно окаменело, приняв официальное выражение.
— Да что вы такое говорите?! — Сердито шикнул он, инстинктивно прижимая сына к себе крепче. — Я же партийный!
— Мы — атеисты, — весело сверкнув зубами, отрезала дочь, подбегая и заглядывая в свёрток с братом, лежащий на руках у отца.
Старший сын Володя, который всё это время молчал, переводя строгий взгляд со старушки на родителей, наконец внёс свою лепту. Он посмотрел на женщину неодобрительно и взросло, пробасив:
— А бога нет!
Та осеклась на полуслове, отшатнулась и, попятившись, поспешила скрыться в толпе других встречающих.
Семья вышла на улицу, в сырой апрельский день, оставляя позади запахи больницы и «суеверия прошлого».
Глава 3. В семье разлад, так и дому не рад
Саша рос, словно цветок, пробившийся сквозь асфальт планов его отца. Он был добрым, до болезненности мечтательным мальчиком, чьи мысли вечно витали где-то в облаках, пока руки, по мнению его отца, должны были держать молоток или гаечный ключ. Он не был плохим сыном, он был просто... не тем.
Гараж. Для отца это было святилище, место, где пахло машинным маслом, бензином и мужским, осязаемым делом. Здесь всё имело своё место и своё предназначение. Здесь рождался порядок.
Саша – подросток четырнадцати лет в зимнем пальто сидел на ящике с инструментами и смотрел в маленькое пыльное окошко гаража на темнеющее небо, где загораются первые звёзды. В его глазах — целая вселенная.
Отец в тёплой телогрейке копался с машиной, скрючившись под капотом. Из его рта вырывались облачка пара. Он с грохотом бросил на пол только что поданный сыном ключ и громко раздражённо выкрикнул:
— Опять в облаках витаешь? Я тебе русским языком сказал: «Ключ на семнадцать»! Сем-над-цать! А ты что мне суёшь? Это «тринадцать»! Ты вообще меня слушаешь или где?
Саша вздрогнул, словно его вырвали из другого мира. Он испуганно посмотрел на отца и, молча взяв нужный ключ, протянул его дрожащей, покрасневшей от холода рукой.
Андрей Иванович выхватил ключ и начал с остервенением ковыряться в карбюраторе старенькой «Волги», продолжив чуть тише, но с горечью в голосе:
— Ты же в армию собрался? Вот там в армии тебе твои фантазии быстро из башки выбьют! Там думать не надо! Там надо приказы выполнять! А ты... ты как девчонка. В облаках витаешь. Ни толку от тебя, ни проку.
Отец с грохотом бросил гаечный ключ на верстак. Металлический звон эхом отразился от стен гаража.
Андрей Иванович отвернулся к капоту, всем своим видом показывая разочарование.