Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 71)

Когда эти три феномена из Европы – конституционализм, национализм и индустриализация – просочились в османский мир, то произвели здесь особенно разрушительное действие, отчасти потому, что в течение всего XIX века «османский мир» съеживался и это порождало серьезную тревогу. Алжир всосала в себя Франция. Египтом фактически завладела Великобритания. Средиземноморское побережье к северу от Египта формально принадлежало Османской империи, как и весь Аравийский полуостров и большая часть нынешнего Ирака, но и здесь османы все больше и больше склонялись перед европейцами. Слабела и власть османов над европейскими территориями. Вся эта древняя империя, еще недавно величайшая в мире, теперь напоминала дряхлого великана, разрушающегося, гниющего заживо – но все еще дышащего, все еще живого.

Великан был еще жив, но западные дельцы при поддержке своих правительств свободно действовали на его территории. В первой половине XIX века их взаимодействие с османами можно кратко описать одним словом: «капитуляции».

Капитуляции? Звучит как синоним «унизительных уступок». Однако поначалу этот термин обозначал совсем другое.

Практика «капитуляций» возникла, когда империя была еще на вершине могущества – и в то время это слово означало разрешение, выданное могущественным османским султаном смиренному просителю из Европы на ведение в Османской империи какого-либо бизнеса. В «капитуляции» просто перечислялись виды деятельности, на которые имеет право проситель на османской территории. Все, что не разрешено, запрещалось. Почему такой документ назывался «капитуляцией»? Потому что по-латыни это слово означает просто «перечисление по категориям». Капитуляция – это список разрешенных для европейцев деловых занятий, сгруппированных по категориям.

Поскольку баланс сил между европейцами и османами изменился не в результате какой-либо великой войны, не было единого момента, в котором «капитуляции» перестали означать «разрешение, выданное могущественными османскими господами скромным европейским купцам в ответ на их смиренную просьбу», и начали означать «унизительные уступки, выбитые из османских чиновников торжествующими европейскими господами». Несомненно, именно такое значение имели они в 1838 году, когда османы, желая упрочить свои позиции в борьбе с Мухаммедом Али, подписали Балта-Лиманский договор с консорциумом европейских держав – договор, устанавливавший неравноправие османов с европейцами на османских землях. Например, этот договор устанавливал низкие тарифы для европейских товаров, поступающих в империю, но высокие тарифы для османских товаров, отправляемых за границу. Османским подданным он запрещал учреждать монополии, но позволял и даже облегчал это европейцам. Такие «капитуляции» имели лишь одну цель: сделать османов неспособными к конкуренции с европейцами на своей собственной земле.

В последующие годы османское правительство приняло целую серию новых законов, призванных вдохнуть в османское общество новые силы и сделать его способным конкурировать с европейцами – то же, что происходило в те годы и в Иране. В Османской империи эти несколько волн реорганизации именовались «Танзимат», или «реорганизационные меры». Начались они в 1839 году с указа под пышным названием «Благородный эдикт Дома Роз»[77]. В 1856 году появился следующий документ, «Высочайший эдикт». Затем, в 1860 году, последовала третья серия реформистских мер.

Вот некоторые меры, предложенные в ходе Танзимата:

• перестройка национальной государственной бюрократии по французским образцам;

• светские государственные суды, чьи решения имеют приоритет над решениями традиционных шариатских судов;

• новый уголовный кодекс по образцу французского «наполеоновского» кодекса;

• новые правила ведения коммерческой деятельности, поощряющие «свободную торговлю», по сути дающую европейцам возможность устанавливать в Османской империи свои правила;

• вместо традиционной девширме – призывная армия по прусской системе;

• вместо традиционной системы школ, возглавляемых мусульманскими клириками – государственные школы со светской программой, аналогичной школам Великобритании;

• вместо традиционных османских сборщиков налогов (в сущности, фрилансеров, работавших за комиссию) – единая государственная налоговая служба, нечто вроде Службы внутреннего налогообложения в современных США;

• гарантии неприкосновенности «чести, жизни и имущества» всех османских подданных, без различия национальности или религии.

На бумаге все эти реформы смотрелись отлично, особенно та, что гарантировала жизнь и безопасность всем гражданам, независимо от национальности; что же может быть лучше, чем положить конец дискриминации? Теперь у нас совсем как в Европе!..

Но поставьте себя на место обычного мусульманина-турка, гражданина империи XIX века: внутренние достоинства, присущие этим реформам, ему сложно отделить от того факта, что реформы продиктованы османским чиновникам европейцами – в самом буквальном смысле: если верить историку Джеймсу Гелвину, «Высочайший эдикт» написал британский посол Стрэтфорд Каннинг и отдал османским чиновникам, приказав перевести на местные языки и опубликовать[78]. Для многих османских мусульман всё это были не столько реформы, сколько новое свидетельство того, что вся их жизнь теперь во власти чужаков.

Правда, так думали не все османские мусульмане. Растущее в Малой Азии движение реформистов, аналогичное таким же движениям в Индии, Афганистане и Иране, приветствовало и продвигало Танзимат. Реформисты считали: единственный способ победить европейский империализм – побить европейцев на их собственном поле, а для этого необходимо прежде всего принять все те идеи, из которых европейцы черпают свою силу.

Однако сильны оставались улемы. Танзимат был направлен прямо против их интересов. Отобрать у клерикалов систему образования… заменить шариатские суды светскими… на место исламского закона поставить французский уголовный кодекс – такие реформы не только отбирали у улемов власть, но и лишали смысла само их существование. Разумеется, они не могли не сопротивляться; а среди простого народа улемы всё еще пользовались большим моральным авторитетом. Имелся у них серьезный вес и при дворе.

Так султан и его советники оказались зажаты между молотом светских модернистов и наковальней исламской старой гвардии. На них давили и дергали с обеих сторон, и двор склонялся то туда, то сюда. Чем громче светские модернисты агитировали за реформы в европейском духе, тем отчаяннее традиционалисты цеплялись за старые добрые порядки. Модернисты призывали к открытию государственных механизированных заводов – улемы объявляли, что не пристало чиновникам пользоваться пишущими машинками: ведь у Пророка Мухаммеда ничего такого не было!

На некоторое время верх взяли модернисты. В 1876 году они заставили султана принять конституцию: громкая победа, окрещенная «Французской революцией Востока». Пусть всего на несколько лет, но рушащаяся империя сделалась конституционной монархией, совсем как Великобритания (хотя бы по форме)! В этот недолгий период головокружительная атмосфера успеха объединила активистов всех этнических и религиозных оттенков: мусульмане-турки, мусульмане-арабы, иудеи, православные христиане, христиане-армяне – все, толкая друг друга локтями, спешили строить прекрасный новый мир.

Но старая гвардия перегруппировалась, обошла модернистов с флангов и восстанавливала власть султана, пока он не сделался достаточно силен, чтобы упразднить конституцию и снова начать править как абсолютный монарх. Маятник качнулся назад отчасти потому, что реформы не срабатывали. Турки-мусульмане Малой Азии видели, что уровень их жизни падает, а пространство независимости стремительно сужается, и ощущали себя всё более бессильными перед внешним давлением могущественных европейских держав.

Однако один осколок (как им казалось) этого враждебного внешнего мира находился здесь, в их границах и в полной их власти. Этим осколком была армянская община. В реальности, разумеется, армяне были не более «европейцами», чем сами турки. Жили они в этих местах с незапамятных времен. Говорили на собственном языке, не похожем на европейские, имели свои традиции и историю. Они ниоткуда не пришли – и, в сущности, были в Малой Азии более коренными жителями, чем сами турки.

Однако они были христианским меньшинством в окружении мусульманского большинства; и более того, в этот период всё более унизительных «капитуляций», когда дельцы из Западной Европы подминали Османскую империю под себя и обогащались за счет местных жителей, армяне оказались в парадоксальной позиции. Для османских граждан единственный путь к процветанию в эти годы состоял в том, чтобы работать на европейцев, вести с ними дела или, лучше всего, вступать с ними в партнерство в любой форме. Однако европейцы, когда искали себе в империи деловых партнеров, естественно, тянулись к тем, с кем ощущали какую-то близость; поэтому, когда у них был выбор, мусульманам-туркам они предпочитали христиан-армян. Так что несправедливые условия «капитуляций», приносившие выгоду иностранцам, были выгодны и для армянской общины в империи – по крайней мере, так это видели стремительно нищающие и недовольные мусульмане.