Тамим Ансари – Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман (страница 70)
Немецкий национализм, выросший из горечи поражения, мог теперь гордиться победой. Расправил крылья триумфалистский взгляд на германскую нацию и ее великое и славное предназначение. Истоки германского
Такие мыслители, как Генрих фон Трейчке, начали учить о том, что нации есть высшая форма существования человечества, самые аутентичные объединения людей. Они восхваляли пангерманское государство, которое однажды воцарится на всех территориях, где живут люди, говорящие по-немецки. Говорили о героическом предназначении «великих» наций, подчиняющих себе варварские земли. (Иными словами, восхваляли колониализм.) Их студенты, воспламененные этими страстями, становились инженерами, банкирами, учителями и кем угодно еще – и заражали немецкие народные массы вирусом пангерманского национализма.
Тем временем в Италии революционер по имени Джузеппе Мадзини пошел дальше – и, пожалуй, заложил последние кирпичи в основание национализма как политической идеологии. Мадзини интересовало в первую очередь избавление Италии от иноземных правителей – австрийцев, и в объединении он видел средство для этой цели. Именно политика привела его к утверждению, что индивиды способны действовать, лишь объединяясь в коллективы, и должны подчинять свои индивидуальные интересы нации. «Говорите не “я”, а “мы”! – призывал он товарищей-революционеров в памфлете “Об обязанностях человека”. – Пусть каждый из нас стремится воплотить в себе свою страну!»[75] Далее Мадзини излагал теорию коллективных прав, основанную на национализме. Каждая нация имеет «право» на собственную территорию, «право» на определенные границы, «право» распространять эти границы для включения в них всех людей, составляющих нацию, и «право» на полную суверенность в рамках этих границ. Справедливо, естественно и достойно, писал он, для людей, составляющих один народ, жить в географически едином государстве, чтобы никому из них не приходилось жить среди чужестранцев.
Во второй половине XIX века движения, порожденные национализмом, захватили сперва Германию, потом и Италию; однако вирус распространился и далеко за пределы этих стран, в восточную Европу, где множество разрозненных общин, говорящих на разных языках, претендующих на разное этническое происхождение, рассказывающих различные истории о своем прошлом, кое-как существовали в границах двух дряхлых империй, Османской и Австро-Венгерской. Правительства обеих империй старались удержать националистов в своих границах, но сумели лишь загнать их в подполье, где те кипели яростью и жаждали мести. Европейские карикатуристы изображали этих националистов приземистыми бородатыми человечками, этакими гномами, что прячут под мешковатыми пальто бомбы в виде шаров для кегельбана – забавный образ! Но реальные анархические и террористические движения, выросшие из восточноевропейского национализма, забавными не были. Отсюда-то национализм и двинулся дальше на восток, в исламские страны.
Однако прежде чем покинуть Европу, упомянем еще два важных националистических движения, созревших на Западе. Одно из них имело для Османской империи самое непосредственное значение, важность другого проявилась позднее. Начнем со второго: оно сформировалось в Северной Америке одновременно с появлением там нового государства. Формально говоря, это государство возникло, когда тринадцать маленьких колоний британских поселенцев восстали против своего правительства и отвоевали себе независимость; однако во многих смыслах их конфедерация так и не стала единым национальным государством вплоть до Гражданской войны 1861–1865 годов. До войны люди в Соединенных Штатах называли свою страну «нашими соединенными штатами». Лишь после войны слова «Соединенные Штаты» начали употребляться с большой буквы, как название единого государства[76]. Войну вызвал вопрос о рабстве, однако президент Линкольн, оправдывая ее справедливость и необходимость, прямо ставил в центр своей аргументации сохранение единства страны. В своей Геттисбергской речи он заявил: война призвана проверить, в самом ли деле американская нация «зачата в свободе», а правительство ее действует от имени народа, ради народа и во благо народа. И Линкольн, и другие создатели Соединенных Штатов – политики, историки, философы, писатели, мыслители и граждане в целом – утверждали националистическую идею, резко отличную от национализма, расцветавшего в Европе. Вместо того, чтобы искать «дух народа» в общей вере, истории, традициях, обычаях, расовой или этнической идентичности, они утверждали, что множество индивидов способны стать «народом», если разделяют общие принципы и верность самому этому процессу. Это был национализм, основанный на идее, национализм, доступный каждому, ибо в теории членом такой нации может стать любой человек – не только тот, кто был в ней рожден.
Во время всё той же Гражданской войны новая нация впервые продемонстрировала свою потенциальную мощь. Гражданская война в Америке стала первой, в которой военачальник командовал армией в миллион человек, первой, в которой на одном поле битвы сошлись четверть миллиона солдат, первой, решающую роль в которой сыграли индустриальные технологии, от железных дорог до подводных лодок и первых моделей пулеметов. Верно, в этой войне соединенные (точнее, разъединенные) штаты сражались друг с другом и для внешнего мира опасности не представляли; но каждый мог вообразить, в какую грозную силу превратятся эти противники, когда сольются в одном государстве.
Вторым европейским националистическим движением, имевшим мировое значение и сыгравшим очень важную роль непосредственно для мусульманского мира, стал сионизм. Этот комплекс идей и страстей по своей аргументации и призывам очень напоминал все прочие европейские национализмы XIX века. Он соглашался с Гердером в том, что общий язык, история, культура превращает людей в нацию. Соглашался с Мадзини в том, что нация имеет право жить на собственной безопасной территории, в суверенном государстве. Соглашался с Трейчке и его единомышленниками в том, что национальное государство имеет право (и даже обязано) объединять в своих границах весь свой народ и, если понадобится, изгонять из своих пределов иные народы. «Если народами с такими правами, – говорили основатели политического сионизма, – являются немцы, итальянцы, французы – видит Бог, таким же народом с такими же правами являются и евреи!»
Однако между сионизмом и другими европейскими национализмами XIX века имелось ключевое различие. Итальянцы, немцы, сербы и все прочие заявляли свои националистические права на территории, на которых уже обитали. А у еврейского народа не было своей территории. Уже два тысячелетия евреи были рассеяны по свету и теперь жили в чужих государствах на правах безземельного меньшинства. Однако на протяжении двух тысяч лет Рассеяния евреи держались вместе и сознавали себя единым народом, объединяясь вокруг иудаизма, имевшего для них не только религиозное, но и культурное, и историческое значение: в Европе XIX века было вполне возможно, не будучи ни «соблюдающим», ни даже верующим иудеем, все же оставаться евреем. Ключевой элемент иудейского религиозно-исторического нарратива звучал так: Бог обещал первым евреям, Аврааму и его потомкам, землю Ханаана в обмен на то, что они не станут почитать иных богов, будут только Ему поклоняться и исполнять Его заповеди. Согласно этому нарративу, свою часть сделки иудейский народ выполнил и тем заслужил право «потребовать назад» свою землю, территорию, называемую Палестиной, сейчас заселенную арабами и управляемую турками-османами. Многие европейские сионисты XIX века были людьми вполне светскими, однако в их призывах к созданию на восточном берегу Средиземного моря еврейского национального государства ясно звучат отзвуки рассказа о Земле Обетованной.
В 1897 году австрийский журналист Теодор Герцль создал первый официальный орган политического сионизма, Всемирный сионистский конгресс; однако к этому времени сионизм давно уже существовал – идеи его восходят к началу XIX века. На фоне подъема всех прочих национализмов евреи заговорили о переселении в Палестину. Некоторые немецкие националисты соглашались с сионистами, хотя не от большой любви к ним. Фихте, например, был уверен, что евреи, даже говорящие по-немецки с рождения, никогда не ассимилируются в немецкую культуру. Если они останутся в Германии, то всегда будут здесь «государством в государстве», так что лучше им поискать счастья в Палестине.
В Палестине всегда имелось автохтонное еврейское население, однако в 1800 году процент его был мизерным: около 2,5 процента против 97 процентов арабов. К 1880-м годам, когда всерьез началась эмиграция евреев из Европы в Палестину, доля еврейского населения выросла приблизительно до 6 процентов. Во время первой алии (так назывались волны еврейской иммиграции в Палестину) туда переехало около тридцати тысяч. Однако в основном это были городские идеалисты-интеллектуалы, мечтавшие о жизни на лоне природы, хоть на деле лопату от мотыги отличить не могли. Бо́льшая часть из них вернулась в Европу, и от первой алии почти ничего не осталось. Так обстояли дела накануне Первой мировой войны.