Тамара Шатохина – Разрыв не по шаблону (страница 67)

Алексей не смог мне отказать, а я сглупила… и сейчас понимала это со всей очевидностью. Можно было пересидеть этот год в городе, купив квартиру попросторнее, но городское пекло, но жара! А неприятные воспоминания? Если бы у меня не было выбора, смирилась бы, конечно, но он был. И именно тогда я категорически не хотела города, а еще просто с разгону влюбилась в этот дом и это место: на берегу реки с желтыми и белыми кувшинками, с мелким песчаным затоном для купания, лесом, который начинался сразу за домом. В июне оттуда тонко тянуло фиалковым ароматом, а в июле — теплым, разомлевшим на солнце, земляничным… Дикая земляника росла по всей опушке и дальше — между соснами, на песчаных светлых грунтах. Алеша обещал море маслят ближе к осени, даже белые… Он много чего обещал.

Тоскливо глядя в окно, я пила чай с молоком, хотя год и три месяца… вполне можно было завязывать с грудным вскармливанием. Левушка просил грудь только ночами, просыпаясь пару раз. Но детский врач хвалила его и меня, связывая воедино крепкое здоровье сына и материнское молоко, и я решила — пускай. Хотя бы это лето — и так жаркое, суетное из-за перемены места жительства, привыкания и нервов… Пускай уже будет — только моих, а не Левкиных.

Шум мотора заставил вздрогнуть, я прислушалась и внимательнее вгляделась в темноту за окном. И не зря — свет фар скользнул по траве, темная масса машины вкатилась на лужайку перед домом, остановилась. Порыва вскочить, броситься встречать, как раньше, не было. Наоборот — тело стало тяжелым, будто ватным, к глазам подступили слезы. И опять эта мысль — что поторопилась, сглупила во всех отношениях…

Шаги мужа прозвучали на крыльце, потом ближе, еще ближе… Я не знала — что чувствую? Просто ждала — спокойно и безнадежно.

— Ксюша! — вошел он на кухню, обошел меня и присел на корточки, заглядывая в лицо: — Что ты сидишь здесь, не спишь?

Я молчала, не глядя на него. Говорить не хотелось, хотя…

— Леш… я думаю, что могла бы съездить к маме, не дожидаясь сентября. Я и дети.

Он тяжело поднялся, постоял…

— Я — в душ. Подожди меня, пока не ложись, — предугадал он мои намерения. Протопал к санузлу, и я представила, как он раздевается там, становится под струю воды, которая рассыпается на его теле и бьет в шелестящий полиэтилен, которым наглухо затянуты стены — временно, до тех пор, пока можно будет отделать набело…

Хотелось уйти, лечь и отвернуться к стене, сделать вид, что сплю — все повторялось… все было, как и с Вадимом. С той только разницей, что еще делался вид, что я интересна и нужна — сейчас меня еще замечали и даже хотели, но уже не только меня…

Бежать… Снова бежать и опять к маме — больше просто некуда. Эта мысль уже приходила в голову, да что там — сразу же пришла. У меня дурацкий характер, или просто я дура — бессильная и слабая. Марина смогла принять решение, переступив через себя и чувства. Сейчас я уже ни в коем случае не осуждала ее — завидовала разве что ее силе духа и воли. А я опять молчу… а я не могу — нет сил! Снова все так же — не хочу верить, не могу заставить себя выяснить до конца, нет сил говорить об этом! И точу, что называется, слезы одинокими ночами и днями. А не надо бы — Яна умненькая, все уже видит, даже мою «аллергию». Разве что многого еще не понимает, так и я тоже — зачем он поехал за нами, на фига тогда привез сюда? Из-за Левушки?

— Рассказывай, Ксюша, что происходит? — присел на соседний стул Алексей — чистый, влажный и в одних трусах. Я отвернулась, поднялась.

— Покормлю…

— Нет. Я не голоден.

— Я знаю… что ты не голоден, — дернуло вдруг меня, будто током. Этот душный ком в груди… он неожиданно стал нестерпимо большим, не поместился и рванул наружу, раскрываясь надо мной парашютом, сотканным из возмущения и ярости, взрываясь миллионом эмоций. Поднял над моими страхами:

— Еще бы ты был голодный — весь в засосах! Если неделями не бываешь дома, если «привет, как вы там» и все! Я не согласна на такое, жить с тобой так не согласна! Не к маме, так на Урал — здесь я не останусь. Мало мне было Демьянцева — нашла такого же Турчака, идиотка! — развернулась я на выход, пробежала прихожую и выскочила на улицу.

Говорить… нужно бы поговорить, выслушать. Но не было сил, не хватало воздуха — я задыхалась от обиды, несправедливости, возмущения! Слез не было — просто трудно дышать, мало…

— Стоять! — рванул он меня за руку к себе, обхватил руками, прижал: — Не отпущу, пока все не выясню. Смирись и не вырывайся. Ксюша… ну какие засосы? Что ты выдумываешь!

Я молчала. Толку говорить? Нет смысла — они никогда не признаются. Это невыгодно, нерационально, потому что на меня у него, определенно, какие-то планы — Левушка, что еще? А так — все одинаковы. И Саня пошел по бабам — все верно говорила Марина, все так! Все одинаковы — абсолютно.

— Не дергайся, — держал он меня, — до утра будем так стоять, пока все не выясним.

— Будем… — безразлично согласилась я, начиная замечать ночь — ее запах, чернильную темноту, густые звезды, тонкий лунный серп над лесом. Запал уже прошел, лишнее выплеснулось… навалилась усталость.

— Я устала — весь день толклась с детьми.

— Я тоже устал — это ничего не меняет, — обнимал он меня уже не сильно, а осторожно, даже, казалось, нежно и бережно. Ну вот как так?!

Дура! Как есть дура — поплыла я слезами и задергалась в его руках, всхлипывая и кусая губы. А он сильно проводил рукой по моей спине, по волосам — гладил, успокаивая, как маленькую. Как легковерную идиотку!

— Зачем ты приехал?! Ты же не собирался! Убирайся снова обратно! Мне вот это все на фиг не нужно, видеть не хочу! Скотина… запер здесь, урод… моральный, — сдавленно выдыхала я между рыданиями. Орать просто не было сил и не хватало времени — вдохнуть бы…

— Говори-говори… дурочка моя, — продолжал он гладить меня.

— Прекрати! Ты дырку уже протер, — вырвалась я, — будем разводиться.

— Вот прямо так — сразу, — улыбался он. Темно, не видно ни черта, но слышно — улыбается. Я плачу, а ему смешно. Ладно… я не дурочка — вполне смогу объяснить. Опустилась там, где стояла, села на теплую до сих пор землю, на отросшую опять мягкую траву. Он сел рядом, уже не касаясь меня, давая место, простор — вдохнуть полной грудью, сосредоточиться мыслями.

— Прошлый раз ты приезжал с засосом на шее… до сих пор остался след. Даже скрыть не пытался — на фига, правда? Я же тут детьми привязана, кем-то там даже присмотрена — не для безопасности выходит, а чтобы не сбежала, крепко здесь посажена — жрать готовить, стирать, убирать… Я не собираюсь терпеть, Лёша!

— Почему сразу не сказала? — растерянно хмыкнул он, — я все думал — чего ты шарахаешься?

— Не знаю, — огрызнулась я, — у меня вообще — позднее зажигание. С Вадимом месяцы терпела. Для меня настоящая мука вот это: скандалы, выяснение отношений. Я считаю — не заслужила, поэтому трудно… А может просто не умею. Проще промолчать…

— А потом выскочить в ночь и попасть под машину.

— Или под первого мужика, ты хотел сказать? — серьезно уточнила я, — наверное, так для меня наступает предел. В этот раз доводить до него я не собираюсь, спасибо, что настоял на разговоре — сама я не стала бы, просто не смогла. Давай расстанемся, Леша, терпеть твои загулы я не буду. И заставить ты меня не сможешь — у меня есть мама и отчим, есть Адиль и еще… еще пять братьев. Есть Валя и Марина. Я не собираюсь сидеть здесь и смотреть…

— … на мои засосы. Покажи, пожалуйста, где они, — неожиданно мирно и спокойно попросил Алексей.

— На шее, Лёша, ты не можешь не знать. И не говори, что это пчелиный укус. Они другие — я гуглила: красные и припухшие, потом светлеют. У тебя — засос. Ты что — не видел в зеркале?

— У нас пока нет зеркал, Ксюша — ни здесь, ни на пасеках. Только маленькое карманное, чтобы бриться. Ты сейчас сравнила меня с Демьянцевым… В чем еще ты нас сравниваешь?

— А ты?! — сразу вспомнила я свои все еще лишние килограммы и растяжки на бедрах.

— Мне нет смысла сравнивать. И с кем, по-твоему? У меня было много женщин. Но так, как с тобой, не было ни с кем. И с Леной тоже, если ты о ней — она никогда не любила меня. Погугли еще, Ксюша — пчелиный укус, а в центре всегда — след от жала. Я уверен — присмотрись ты внимательнее, обязательно нашла бы его, но ты не стала, а сделала свои выводы. Я объяснял тебе — эта работа сезонная. Летом минимум две недели каждый месяц я буду дома наскоками, наездами. Я помню-помню — нанять управляющего… Но люди есть люди — они расслабляются, их необходимо постоянно контролировать, особенно деревенских мужиков. И особенно в такие ответственные моменты.

— Не до такой степени, чтобы забыть семью, — прошептала я, всеми силами стараясь вспомнить — был ли прокол от жала? Я и не рассматривала — просто увидела, соотнесла и… все.

— Я помню о вас каждую минуту, — встал он с земли и потянул меня за руку тоже.

— Слова… Ты уезжаешь? — вырвалось у меня.

— Хочется, веришь? Хочется обидеться и хлопнуть дверью, как собиралась сделать ты. А исследовать сейчас вместе с тобой следы укуса… я чувствую, как унижение, потому что мне не за что оправдываться. Но это будет наука тебе, Ксюш… так что пошли на свет — будем смотреть…

Ночью, привычно лежа у Лешки на плече, я думала, потому что не засыпалось. А он, только отпустив меня из рук, сразу засопел. И правда сильно уставал — я знала и видела это. И понимала, что такое сезонная работа и не только сезонная — есть моряки, есть вахтовики и есть дальнобойщики, а может и еще кто-то. Их ждут дома днями, неделями и даже месяцами. Все это я понимала…