Тамара Шатохина – Разрыв не по шаблону (страница 52)

Вначале они стояли, а потом присели на две дровяные колоды, которые кто-то из сильно устававших от трудов в теплицах поставил возле них. Вадим рассказывал не спеша, спокойно. Только когда зашла речь о сыне, голос дрогнул, и он взял небольшую паузу, чтобы совладать с ним. В это молчание сразу же вклинился наместник, очевидно уже сделавший свои выводы:

— Ведомые похотью и гордыней, вы сами духовно оставили семью, которая нуждалась в вас, подтолкнули к одному из самых страшных грехов другого человека… И как вас за это наказали? Болезнью? Так она скорее в назидание, потому что не смертельная. Вы благополучны, все ваши близкие здоровы и живы… вы сейчас здесь — в чистоте и благости.

— Подтолкнул? — спокойно удивился Вадим. Раньше возмутился бы, а здесь этого не получалось — обстановка способствовала только ровным, сдержанным эмоциям.

— А разве она не из-за вас это сделала? Или сама настолько порочна? Но убеждать не буду — пока сами не поймете, где оступились и в чем именно согрешили, так и будете маяться, потому что не простите себя. Душа знает в чем виновата, а разум ваш ее глушит.

— Ксюша так не наказана за свой грех, — возразил Вадим и стушевался — стыдно стало: — Я не о том, что хочу этого…

— Откуда вам знать это — что она пережила и вынесла? Или не так она и виновна, а может и настолько сильно раскаялась… вот Господь и дал здорового ребенка. Вы приходите на службу, — весело ухмыльнулся вдруг монах, — там вибрации, знаете какие? Говорят, что вибрации, которые от молитв — они лечат, вот и полечитесь. Тело у вас пришло в норму, а в душе мира нет. Так вы ее — вибрациями, — хмыкнул он, вставая.

— Это научные наблюдения, насколько я помню, — вспомнил что-то такое Вадим.

— Так я же и говорю — у нас все по науке, не нужно бояться религии.

С тех пор Вадим раз в день заходил на службу, в основном на вечерню. Стоял где-то часок… в молитвы правда не вникал, мало понимая в них, но к вибрациям прислушался. Спать стал спокойнее — точно. А еще дышал ароматным лесным воздухом, слушал гудение пчел на маленькой монастырской пасеке, привык ходить босиком и особенно нравилось делать это ранним утром, по росе, как ему посоветовали. Пил парное молоко с только выкачанным медом, удил рыбу для общего стола — небольших карасиков, но много. Чистил их сам, потрошил. Они зажаривались и хрустели, как чипсы.

Несколько раз он ходил на горку звонить Янке — там хорошо брала связь, лучше, чем в глубокой лесной долинке, где обосновался монастырь. Первый раз повинился перед ней, получил прощение и долго потом улыбался по пути к своей келье. Пап он, в конце концов, или не пап? В следующие разы они тоже много говорили и удивительно — темы находились… Он скучал по дочке — неожиданно очень сильно. Сколько времени сиднем сидел, думал обо всем, чем угодно — другом, даже нечасто вспоминал о ней, а тут вдруг так потянуло, запекло, защемило… позднее зажигание, осознание? Да без разницы! Этот год он прожил вообще, будто во сне, а скорее — ночном кошмаре.

Здесь хорошо думалось. Потому что никто не мешал или потому что тишина вокруг, а если звуки, то естественные, природные? Человеческая речь — негромкая, спокойная, доброжелательная. Мирно, спокойно, благостно… Вначале мысли беспокойно метались, его носило, швыряло между эмоций — из крайности в крайность. Потом, настроившись на здешний ритм жизни, погрузившись в него, он успокоился и внутренне — окружающая обстановка затягивала. Он и мыслить стал более продуктивно — смирившись, что ли? Или исключив страсти и дав свободу от них разуму.

К концу месяца Вадим загорел и окреп. И засобирался домой, договорился о способе… На вопрос отца-наместника о дальнейших планах, ответил честно:

— Нужно увидеть одного человека и поговорить с ним. Вначале думал — ошибаюсь… но очень многое совпало. Похоже, это нужно мне — все думаю, никак не успокоюсь. Знаете — незакрытый гештальт всегда беспокоит, даже мучит?

— Ну, с Богом. А человек этот — хороший? — осторожно поинтересовался монах.

— А вот и выясню заодно, — пожал ему руку, прощаясь, Вадим, — счастливо оставаться. Буду скучать за всем этим, — обвел он напоследок взглядом окружающую, просто-таки пасторальную картину.

— А вы заезжайте.

— А я подумаю, — серьезно пообещал Вадим.

Глава 27

Входная дверь стукнула, потом слух уловил хлопок подъездной — Вадим ушел. Я осторожно уложила Левушку — забоялась уронить, руки ощущались слабыми и ненадежными. Натянула ему резинку с погремушками. Он пока еще не соображал, что это, даже не умел надолго задерживать взгляд на игрушках, только при громких звуках фокусировал его на ярких шариках и медвежатах. Но ручками молотил и махал, как ветряная мельница, а значит — задевал и оно гремело, отвлекало… и сейчас дало мне время.

— Мам…?

Господи! Что сказать Яне? Что ей соврать, когда в голове пусто? Сколько он пробыл у нас? Минут десять-пятнадцать? Что мне сказать ребенку? Она так ждала его… тогда, потом успокоилась, а теперь — что?

— Все хорошо, Янусь. Ты же слышала? Папа придет завтра, и мы все вместе придумаем что-нибудь — куда вы пойдете гулять, что ты покажешь ему? Площадку? Или посмотрите на лошадок в парке? Погоняете на велике?

— Лошадок… и велике. А чиво он быстро ушел? — не понимала дочка.

— Почему. Нужно говорить — почему он ушел.

— Почиму?

— Устал с дороги, сильно обрадовался, что увидел тебя. Папе нужно отдохнуть от впечатлений и еще… — и бла-бла-бла… я отвлекала ее, вдохновенно врала, грузила посторонними вещами. И отвлекалась сама — кормила детей, потом купала обоих по очереди, делала массаж Левушке, заодно занимаясь произношением Яны. Стишки и считалочки для нее подбрасывала мама — они должны были увлекать и нравиться, чтобы не тянуло коверкать слова, а дочка любила это. А еще я психовала… первый раз нервничала и психовала из-за того, что возбужденная папиным приездом Янка долго не засыпала и не давала покоя мне.

И вот — тишина. Засопели, уснули… А я, наконец, была наедине с собой, одна и могла спокойно подумать. Выпить слабенького чая с молоком, чтобы прибыло Левушке еды и думать, думать… и все зачем? Чтобы вдруг глобально как-то осознать и понять, что ничего хорошего в том, чтобы быть одной нет — абсолютно. Зажмуриться бы крепко-крепко, открыть потом глаза, и чтобы все стало, как раньше — пылило по уже накатанной… и не было бы сегодняшнего дня. Чтобы не ощущалось снова так остро и неприкаянно женское одиночество, чтобы не стыдиться своей слабости и растерянности, чтобы было кому пожаловаться и кого спросить хотя бы — и что это было?

А — нет… есть кого.

— Мам… Мама? — голос сорвался нечаянно, и я часто задышала сквозь сцепленные зубы.

— Да японский бог! Поехал-таки, — простонала мама, — знаешь, что я тебе скажу…?

— Скажи пожалуйста. Скажи — зачем ты дала наш и Вадимов адрес Адилю?

— Вот я и говорю — оно уже как-то само, Ксюша… Чувство такое — катится, как снежный ком и уже независимо от нас и наших желаний. И что должно случиться — обязательно случится, хоть ты тресни! Адиль…? Что-то он уже знал, о чем-то спросил мимоходом, да так, что я не придала значения. Разговор был раньше, когда я еще понятия не имела о протезировании. И адрес Вадима так же — вопрос-ответ. Где ты раньше жила в Москве? А не в самой Москве жила. Тогда — где…? И что тут такого? Я не видела иной подоплеки, кроме простого любопытства. Это ладно… Что там случилось? Где он сейчас? Как ты? — волновалась мама, — Вадим звонил, и я клялась ему, что там не его ребенок. Сказала, что ты няней подрабатываешь. Думала — успокоился. Ну, Ксюша? Что ты там? Не молчи ты!

— Плохо, мама, — призналась я, — проверила вот — молоко не пропало, а то — запросто… Неожиданно очень. Я испугалась. За него, за себя, за Левушку.

— Ты с ума сошла… — поразилась мама, — Вадим никогда бы… И ты зачем всем подряд открываешь?! Когда, наконец, ты станешь смотреть в глазок или хотя бы спрашивать? У тебя дети, в конце концов!

— Теперь точно буду, мам. А что — я могла и не впустить его? — хмыкнула я, необъяснимо успокаиваясь по мере того, как она там постепенно выходила из себя. Наверное, это я так вампирила. Нечаянно подпитывалась от ее беспокойства обо мне.

— Ладно. Ладно… я уже взяла билеты — вылетаю через две недели, тоже недельки на две… Марина когда приедет? Ты как сейчас одна? Так что там Вадим…? Ксюша?!

— Марина приезжает раз в неделю помочь мне закупить продукты, постирать свою одежду и помыться по-людски. Сейчас сезон, мам — нужно ловить момент, потом заработки будут только зимой. Осенью ребята хотят своими силами строить плавдачу — домик на воде. Их буксируют в красивое место и оставляют там, люди иногда хотят такой отдых — совсем уединенный. А Вадим ушел в гостиницу, завтра обещал прийти к Яне… — и я уже почти спокойно рассказала ей все, что сегодня произошло.

Мы поговорили, меня совсем перестало колбасить, я даже быстро уснула, устав за день. Но потом было ночное кормление и сон ушел, потому что вдруг вспомнилось, как совершенно непонятно и необъяснимо я замерла в его руках. Растерялась? И не только — еще и испугалась. Но было и еще что-то, что не дало сразу вырваться и возмутиться… На совсем короткое время я почувствовала себя надежно и защищенно. Как когда-то раньше. Фантомное чувство, работающее за счет памяти? Сила привычки, выработанной годами общей жизни? Неважно. Допускать такого больше нельзя было — ни в коем случае. Снова буду потом обливаться слезами, жалея об утраченном, вспоминая обиду и взращивая чувство собственной неполноценности. Нет уж, не буду реветь, не буду — упрямо шептала я в подушку. А оно все равно всплакнулось, меня не спрашивая.