Тамара Шатохина – Разрыв не по шаблону (страница 39)

— Пока без сознания, прооперировали. Состояние стабильно тяжелое. А стабильно, Ксюша, это уже неплохо.

Ее голос звучал ровно, ей хотелось верить…

— А Рита?

— А Рита сейчас с соцработником, за нее не переживай. Станет известно с Марихой — позвоню, скажу. Все. Удачной вам дороги.

На удивление, после нее позвонил Слав, сказал то же — почти слово в слово. Сухо отчитался и отключился. Я чувствовала себя опустошенной… недоумение, непонимание. Муж… жена… какой смысл во всем этом изначально? Если можно, как они… и при чем здесь мой ум? А потом ставят отрицающий штамп в паспорте и будто по мановению волшебной палочки вы уже — никто. А что тогда было до этого и зачем? Притворство? Привычка? Казалось же — нет роднее и ближе!

Вадим подъехал за три часа до вылета. Сухо поздоровался со мной, расцеловал Янку и унес ее в детскую. Я не мешала ему… им. Было погано, так погано, что я уже и не знала — правильно поступаю или нет? Потом он снес в машину наш багаж, Яну… я молча шла следом… никто, абсолютно никто уже для него. Значит, все верно, все так, как нужно.

Когда пришло время пройти за турникет, он передал мне дочку, скупо напомнил, чтобы звонила раз в неделю, как и договаривались, и рассказывала о ней. И он тоже… как пойдет. Все это говорилось, почти не глядя на меня, так… мельком, вскользь. И ладно. Я и не хотела сейчас, но вспомнила тот его отчаянный поцелуй… ассоциации — обстановка очень похожа. И захотелось хоть что-то исправить, сделать хотя бы на чуточку лучше.

— Спасибо, что отвез и вообще — что все прошло мирно. Извини, что так все вышло, — легко и искренне вырвалось у меня.

— Я… Извини? — прозвучало неожиданно горько.

Дернулось внутри непонятно что… вина, сожаление? А скорее — непонятная злость. Как будто ничего, чем стоило бы возмутиться, он и не сказал… Так что — на колени нужно было? Я встала бы. Легко встала бы, если бы это имело смысл, было бы ради чего.

Мы ушли. Янка оглядывалась, спотыкалась, растерянно спрашивала:

— А папа остайся?

— Ос-тал-ся, — машинально поправляла я.

— Остаёсся папа? А мы не с папом?

— Нет, мы поедем кататься, Яна, — шипела я задушено и улыбалась… улыбалась… Кажется, меня обходили, нас сторонились люди. Я не была уверена, не особо и видела это, смаргивая слезы — много слез. Вообще последнее время много плакала. Маринка говорила на это:

— Ну что тут можно сказать? Фраза популярная, вывод логичный, повторять не буду. Хочется — реви. Хоть что-то из твоих хотелок да исполнится. А чего еще ты хочешь?

— Уехать, — ответила я.

— Дура, — в очередной раз повторила она.

Дура… может быть. Потому что и сама я не могла объяснить почему так рвалась сюда — в тихую норку, спокойную привычную обстановку своего детства? Спокойствие при беременности, конечно, показано. И демонстрировать свой живот тоже было бы для меня смерти подобно. Но Яна любит папу, и он переживал из-за ее отъезда. А я поставила выше всего свои интересы и теперь нужно было сделать все, чтобы это оказалось оправдано.

Следующий день мы устраивались в доме и докупали необходимое. Для этого я одолжила на время коляску у соседей справа. Поговорила с Елизаветой Дмитриевной — вынужденно, потому как была ею грамотно отловлена. И выяснилось, что мама договаривалась о передаче ключей с Сашкиным отчимом и объяснила мой приезд в двух словах, но и за это я была ей благодарна — не пришлось врать и выдумывать. Мы не сошлись с мужем характерами, он позволял себе лишнего…

— Все они пьют… хлещут даже, смолоду вон… — сердилась на мужиков бабушка, — ничё… тут все свои, место свое. Поможем, если что… ты спрашивай меня. Талка судит тебя, да мы ей рот заткнули. Не робей, девка…

— Работы по специальности в городе ты не найдешь, — объясняла мне одногруппница Даша Памфилова, — но я спрошу в районе… слышала краем уха. Только придется или жить там, или мотаться, высыпаясь в дороге.

— У меня дочка… маленькая, — объяснила я.

— Садик. Не знаю, Ксюха… ищи другое — нянькой, официанткой…

— Ладно… разберемся.

Разберемся. А пока я отдыхала — физически и душой тоже. Часто ходили с Янкой на осеннюю речку, заворожено смотрели, как проплывают листочки… Качались на качелях, купили велосипед, похожий на тот — белый. Передвигаться стало удобнее. Готовили кушать, отсыпались, я стала на учет по беременности.

Вечером часто засиживалась одна, сидела у окна — из него видно было почти облетевшие макушки деревьев и высокие новостройки вдали, в новом, современном микрорайоне. Скоро станет холодно, велосипед спрячем до весны… Я решила учиться вождению и может быть (сориентируюсь потом по ощущениям) купить потом недорогую подержанную машину. Но вначале устрою Яну в садик — когда исполнится три года.

Маринка пошла на поправку, но связи с ней пока не было. Вадим сам не звонил нам, это делала я — подробно рассказывала о Янке, но без этого уже… без интимностей — как она отвыкает от «маленькая моя бедненькая», как сама уносит горшок, рвется его мыть… Он скупо благодарил меня и прощался, позвав к скайпу дочку.

А мне было нормально… мне уже было спокойно и хорошо.

Глава 21

В январе целыми неделями стояли ясные, морозные дни. На днях ждали теплого южного или юго-западного ветра. Зимой они несут на себе сильные снегопады и метели. Выше по карте, на самом севере и в горах все уже завалило глубочайшими снегами. На Тельпосском хребте… или Тэл-Поз-Изом, как называют его коми, гуляли страшные ветра, там метелей всегда было больше, чем в наших предгорьях.

Я теперь знала эти и многие другие тонкости, потому что имела отношение к небольшому туристическому бизнесу. Создали его сами и почти с нуля Саша, его друг Михаил — смурной бородатый мужчина тридцати трех лет, я и Марина.

В начале ноября она позвонила мне сама, извинилась за то, что не выходила на связь и попросилась погостить какое-то время:

— Может и одним днем обернусь, Ксюша. Решим… определимся на месте. Разговор не телефонный. Что тебе привезти, заказывай, — по-деловому предложила она.

— Раньше подала бы целый список, — заулыбалась я, — а сейчас в совершенстве освоила доставку через интернет. Приедешь — расскажу. Жду, Маринка…

Встречал ее по моей просьбе Саня. К этому времени мы с ним сдружились и получилось это как-то просто и естественно. Наверное, мне не хватало общения со сверстниками — пару раз встречала кого-то из одноклассников на улице, но, кроме школьных воспоминаний, темы для разговоров находились трудно. А Саня стал заходить — нашел в нас с дочкой благодарных слушателей. Обмолвился как-то о том, чем занимается и я захотела подробностей, стало любопытно.

Он с другом водил туристические группы по Северному Уралу. Еще в детстве прошел его со своим отцом вдоль и поперек. Потом отец покалечил ногу, не смог больше работать проводником и стал пить, попал под машину… Сашина мать снова вышла замуж и у него появился отчим — неплохой человек, но Саня старался бывать дома реже, потом ушел в армию, а после нее стал так же водить группы, как когда-то отец, заключив договор с Пермским турагентством.

Его рассказы завораживали и околдовывали, как северные сказки. Казалось, если бы не Яна и не растущий живот, то сорвалась бы и тоже ушла в горы, как те крысы за дудочкой. Иногда я подкармливала Сашку вкусняшками, а он за это рассказывал, рассказывал… Про дневные переходы в сильный мороз, когда световой день всего шесть-семь часов, и про устройство лагеря на ночь после захода солнца, когда на темном небе уже зажигаются яркие звезды… Мерцающий свет их слабо освещает леса, а когда поднимается луна, тайга озаряется ярким голубым светом и даже снег начинает светиться фосфорическим блеском…

О том, как много маленьких охотничьих избушек с крохотными окошками разбросано в глубине таежных лесов, иногда за сотню километров от ближайшего жилья. В Печорском крае их называют керками… И что может быть приятнее, чем дойти к ночи к такой избе — не нужно ставить палатку и готовиться к холодной ночевке, потому что в такой избушке всегда найдутся наколотые дрова, спички, соль, лежанки для сна, а иногда и простые продукты, подвешенные под потолком. Грубый стол, нары, светильник… в печке-буржуйке весело затрещат дрова, станет тепло, а на столе появится горячий чай, а потом и ужин… Эти избушки никогда не закрывают на замок, а на деревьях даже делаются особые затесы, указывая к ним дорогу.

— Это еще не все, Ксюха. Мы не просто водим людей взглянуть на горные красоты. Возвращаются они уже другими — с понятием, — по-своему объяснял мне суть своей работы Саня, — чувство это… радости от заботы о незнакомых людях, с которыми ты никогда и не встретишься. Заведено так — пользуйся в избе всем, но с собой оттуда ничего не уноси, а уходя, заготовь дрова и главное — оставь спички для другого. Ну это понятно… есть еще помощь в пути тем, кто слабее, и когда держишься наперекор своему характеру, а от зверской усталости тянет сорваться на какую-нибудь бестолочь. Ну и красота само собой… она делает людей и понятливее, и мягче. Батя мой так говорил… — вздыхал он, забывая о чае и выпечке и вдохновенно заглядывая мне в глаза:

— А совсем хорошо идти в лунную ночь по заснеженной реке. Снег такой… ровной белой пеленой, и он отражает, кажется, даже свет звезд, а не только луны… ночного неба. Полоса реки видна далеко вперед, лес по берегам темной стеной, а мороз к ночи все крепчает. Тишина такая! Только шорох лыж и тяжелое дыхание из глоток. Лед еще трескается от сильного мороза — гулко так… или дерево в тайге. Мерзнут руки, щеки, нос… хочется скорее в избу, погреться у печки, напиться чая и упасть, наконец, и уснуть.