Тамара Шатохина – Фрейлина (страница 20)

А дама продолжала:

— Да откуда же нам всем знать, что вы там решите относительно музыки? Это вы у нас знаток и умелец. Прослушайте и дальше уж сами — все на ваш безупречный вкус.

С сомнением оглядев притихшую меня, Львов пробежался взглядом по тексту и тихонько хмыкнул:

— Ну, что же, барышня…

— Таисия Алексеевна, — прошелестела я, кашлянув… кажется общение с Загорянским заразно этой привычкой.

— Весьма приятно, — вежливо склонился в легком поклоне Львов, — ну что же? Прошу в Капеллу, не желаете ли отстоять службу?

— Желаю, отчего же нет? — подтвердила я осторожно, кажется уже понимая к чему все идет.

Пока мы спускались по парку к Готической Капелле (она же церковь святого Александра Невского), Львов расспрашивал: давно ли занимаюсь стихосложением, каким образом приходят ко мне стихи?

— Навеянный особенной минутой образ… первая фраза ключевая. А уж на нее… как бусины на нить, нанизывается все остальное, — попыталась я объяснить, как сама понимаю появление стихов.

— А нельзя ли тогда хотя бы один такой пример? Сиюминутный, — всерьез попросил мужчина.

Да ладно?..

Я зябко передернула голыми плечами — над лугом, широко раскинувшимся внизу, плотно стоял утренний туман, уходя в залив и сливаясь там с небом. Но и здесь, наверху, воздух все еще оставался по ночному прохладным и даже сырым. Вот я бестолочь — Ирма предлагала шаль, но стоило представить жару потом и как таскаю ее за собой весь день… Думала — добегу быстро. Стихи ему? В альбоме было… и почти в тему:

— Как холодно… мне б что-нибудь на плечи

И позабыть о всем, помимо белой ночи,

Но есть еще одно… и это жажда встречи

И взглядов пресеченья. Грустно очень…

— Браво, — остановившись, Львов пару раз хлопнул в ладоши: — А вот грустить не нужно, все у вас еще впереди, Таисия Алексеевна. Обязательно будете счастливы — поверьте пожившему человеку.

— Впереди у меня замужество вслепую, Алексей Федорович, — горько улыбнулась я, с какого-то расчувствовавшись. Стихи? Или тот самый эффект попутчика?

— И счастье мое будет напрямую зависеть от того, как понимает его будущий муж.

— А вы? Как понимаете его вы?

— А я? А я… предельно просто: слышать друг друга, жить друг для друга. И чтобы его счастье отражалось во мне и наоборот, а все наши беды я взяла бы на себя. Но… он не позволит этому случиться, и мы вместе… соберемся и перемелем любые неприятности в муку. А не получится… переживем без особых потерь, потому что вместе, — честно выложила я свое понимание брака. А иначе — смысл в нем вообще?

— И ни слова о любви? Подобное кажется странным для юной девицы, — тихо заметил мужчина, — обязательно нужно полюбить, хотя бы раз в жизни.

— … иначе так и будете думать, что это прекрасно, — бодро подхватила я, ввернув есенинское.

— Я рад нашему знакомству, — отсмеявшись, доложил Львов: — А как вы относитесь к церковным песнопениям?

— А вы не обидитесь, если отвечу правдиво?

— Постараюсь не обижаться, — хмыкнул он.

— Вы главный хормейстер империи, можно сказать… и сохраняете традиции русского церковного хора, которые во многом исходят из Греции. Под вашим руководством придворная капелла упрочила свою известность. Она пример для многих, к вам ездят из Европ за опытом…

— Но?

— Но Бог, это радость, свет и надежда — по моему пониманию, а у вас все больше о грехах наших, Алексей Федорович. Греческий распев тяжелый, как каменная плита — унылым размеренным речитативом и совсем без эмоций. Под него не душой воспарить хочется, а пнуть певчих, чтобы хоть как-то… шевелились уже.

Я знала о чем говорила. Был у меня один диск… и всего пара вещей в греческом стиле на нем — будто для сравнения. Мастерство исполнения и качество звука мало при этом значили, впечатление оставалось тяжелым, давящим.

— Как вы немилосердны, однако, — крякнул хормейстер и дирижер.

Неприязни со стороны Львова я не боялась, хотя ее и не хотелось. Но, по большому счету, мне она только на руку — сама петь я не собиралась. Отфутболит — меньше проблем, я вообще хотела только «сочинительствовать». Образ внутренне растрепанного творческого человека уже заявила, зачем мне лишние труды и сложности?

— А сами-то вы имеете представления, как оно до́лжно? — похоже все-таки обиделся он.

— Не до́лжно… а хотелось бы мне. Имею, могу напеть прямо сейчас, — я уже знала, что именно и как.

— Чуть позже, — и Львов замолчал совсем. Жаль. Хотя… мы уже подошли к Капелле, может поэтому.

— А я с непокрытой головой, Алексей Федорович, — напомнила я.

— Сейчас… что-нибудь придумаю, — кивнул он, уходя в раскрытые настежь врата храма.

Я осмотрелась. Здесь, ниже по склону, было еще прохладнее. Крупные капли укрыли траву плотным сизым налетом, еще даже не собирались сохнуть. Хоть раздевайся да купайся в ней — такая роса. В язычестве, кажется, был такой обычай. Или обряд.

Из-за поворота наверху показалась группа людей — к нам спускалась Ольга с сопровождающими, и многими. Когда толпа подошла ближе, я рассмотрела в ней и Константина, кстати. И еще трех мужчин в женском цветнике — одного величественного и в возрасте, подростка и еще одного, опять же — очень красивого молодого мужчину в штатском. Да что за звездопад у них тут?

Вздрогнула, почувствовав, как Львов набросил мне что-то на плечи.

— Держите, покройтесь этим.

— Спасибо, — быстро пряталась я в роскошный павловопосадский платок, — а… вы не знаете, кто тот молодой мужчина в штатском платье? Он женат? — вырвалось против воли. Сдуру! Неконтролируемо.

— Таи-исия Алексеевна… — прозвучало с укоризной.

— А вы, Алексей Федорович — женаты? — быстро исправилась я.

— Нет, определенно — я рад нашему знакомству, — смеялся опять Львов, раскланиваясь потом с дамами и здороваясь за руку с мужчинами. Демонстративно назвал по имени того, о ком я спрашивала — Владимиром Алексеевичем, шепнув мне потом с видом заговорщика:

— Помолвлен. Гофмаршал Ольги Николаевны граф Бобринский давно уже помолвлен.

— И ладно, счастья ему тогда, — не сходила с моих губ улыбка. Здорово же? Мы помирились.

Службу мы с ним отстояли почти у входа — небольшая Капелла была семейной церковью, не рассчитанной на такой наплыв.

На клиросе пел свой, петергофский хор, давно уже получивший статус придворного. И пели они, конечно, удивительно… Юные мальчики в большинстве, хотя были здесь и бородатые басы — набирали певчих из мастеровых дворцового управления и их детей. Хор мужской, что и кстати — соображала я. «Мой» романс в подходящем мужском голосе будет самое то.

К причастию пошли почти все, Львов в том числе. Жаль, я не готовилась.

После службы церковь быстро опустела, остались только мы и клир. Местные служащие спокойно убрали столик для святой воды, посуду и натекший на золоченые подсвечники пахучий свечной воск.

— Прошу, — широко взмахнул рукой Львов, приглашая.

— Новое дарование никак? — приветливо поинтересовался священник. Благообразный, с окладистой седой бородой, как и положено, и выцветшими уже от старости глазами.

— А вот сейчас и выясним это, Николай Васильевич, — почему-то обратился к нему Львов по имени-отчеству.

— Благословите, отец Николай.

Перекрестив меня, батюшка кивнул: — С Богом!

— Я не напрашивалась, если что, — бормотала я, направляясь к клиросу, — а по настоятельной просьбе здесь присутствующих.

— Можно распевку, чтобы приноровиться к здешнему звучанию, Таисия Алексеевна. Вы не возражаете, отец протоиерей?

— Как смею? Голос Богом даден. Приступайте.

Что в Капелле изумительная акустика, я знала всегда, а сегодня еще и убедилась в этом. Но в пустом помещении она чувствовалась совсем хрустальной, хрупкой и особенно чувствительной. Здесь даже шепот звучал.

— О-о, а-а-а… — осторожно протянула я, пробуя свой голос «на вкус». Откашлялась и сделала громче: А-а-а-а!..

— А теперь ваше виденье правильного церковного пения, будьте добры, — напомнил Львов. Злопамятный дядька.

Я взглянула на улыбчивого священника и улыбнулась в ответ. На сердце было легко. Сейчас я особенно ясно осознавала, какое это великое счастье — уметь петь. Не в практичном плане, а как возможность в разы ярче передать то, что чувствуешь. Великое наслаждение не только слушать, но и самой исполнять.

Там у меня была недорогая машина, но на аудиосистему денег я не пожалела. И был тот самый диск — с записью выступления хора Оптиной пустыни. У них много хоровых концертов, но здесь в основном пел молодой парень, хор давал только фон — так… мычал потихоньку на разные лады. Что мужской голос был красивым — понятно, но главное, это потрясающая аранжировка — не заунывные молитвы, а буквально славянские напевы. Весенний Лель — вот кого я слышала в той же «Богородице…» А еще он улыбался. Пел и улыбался — это чувствовалось.

Я сотню раз, наверное, прослушала в дороге этот концерт — во-первых красиво, во-вторых — оберег, в-третьих — не надоедает, а еще не дает уснуть, в отличие от любой другой музыкалки. Мелодично и негромко, а на сон не тянет, что важно для трассы.