Тамара Шатохина – Фрейлина. Предотвратить (страница 1)
Фрейлина. Предотвратить
Глава 1
Отчаяние! И паника. Только это и толкнуло петь – он уходил, просто уходил…
Совершенно ровный, вежливый и спокойный. Может, уже разочарованный. Вчера то ли не показал этого, то ли еще не полностью осознал услышанное. А теперь - уже?..
И не обида… да с чего? Стыд свой я помнила - не за себя, ну и что? Стыдно, значит есть чего стыдиться. Вежливая отстраненность - еще по-божески, могло быть и презрение. Время сейчас другое.
Чего-то такого я сразу и ожидала, когда рубила правду-матку. Сейчас пережить его разочарование будет труднее и намного. Но все происходит логично, а значит правильно, я и раньше общих планов не строила и переживала сейчас не за себя.
Да у меня буквально взвыло внутри - всё в топку! Такое мгновенное и отчетливое понимание - всё, чего я так старалась и смогла добиться на этот момент, обнулялось буквально на глазах. Не вышло, не получилось…
В той войне, по оценкам историков, ушло сто пятьдесят три тысячи живых душ – наших мужчин, русских. Убитых и умерших от ран пятьдесят одна тысяча, остальные скончались от болезней - как и всегда в войну, в окопах свирепствовал тиф. После окончания Наполеоновских войн Крымская стала самым кровавым военным столкновением XIX столетия.
- Таис, разрешите? - мягко разогнул мои пальцы, прикипевшие к кортику, Фредерик: - Прощайтесь, мы уходим.
Плутавшее еще где-то в строках романса сознание милостиво подарило отстраненность восприятия. Я спокойно и вежливо выслушивала похвалы. Обещала текст стихов, улыбалась, благодарила, вежливо прощалась…
По дороге к домику, слегка поддерживая меня под руку, Фредерик говорил:
- У меня есть способности к языкам. На этот момент знаю почти все основные европейские. Русский самый сложный из них, но и изучать его я начал уже, как полгода – после сговора Его высочества и Великой русской княжны. Надеюсь, что уже неплохо понимаю вашу речь, хотя изъясняюсь на ней, вероятно, ужасно забавно. Но вы же понимаете? Необходима практика.
- Вы хотите практики, разговоров на русском? – удивилась я.
- Не откажусь. Но к чему я завел этот разговор? Я услышал вас, Таис. Я вас услышал и понял. Присоединяюсь к прочим похвалам, но… - чуть замялся он, будто опасаясь ляпнуть что-то не то: - Предлагаю воспользоваться услугами учителя пения – при данном природой голосе и небольшом усилии с вашей стороны, оно может стать безупречным.
- Пожалуй… лишним не будет, но еще больше хотелось бы научиться игре на гитаре, – реально оценивала я свои способности к игре на музыкальных инструментах: - На испанской гитаре.
- Уверен – и это возможно, - поцеловав мне руку, он оставил меня у крыльца...
Ирма задула свечу, оставляя в темноте, и я шмыгнула носом, зарываясь в подушку.
Ужасно жаль было расставаться – с безупречной горничной-надзирателем и привычными стенами, даже странной этой кроватью, взобраться на которую так проблемно.
День накануне моей свадьбы оказался крайне неудачным, чтобы загадывать желания – не получилось заиметь титулованного братца, и не принял мое предложение Илья Ильич. У Петра Пантелеймоновича, по словам Ольги, на руках оказались престарелая мать и сестра на выданьи.
Об этом знала она, но почему-то не удосужилась узнать я. И в этом примере, пожалуй, видна вся разница между нами. Я привычно жила своими проблемами и интересами, она же всегда была предельно внимательна к людям и даже сейчас, в непростое для себя время, переживала о судьбе школы для девочек, которую сама основала и патронировала.
Я долго и неспокойно ворочалась - не засыпалось...
Психика, взбудораженная эмоциями, всё подбрасывала не самую последнюю их причину - в памяти всплывали отдельные отрывки романса. И строки стихотворения, выжимкой из которого он стал - написанные самой любовью.
Она бывает разной - кто не знает? Земной, простой и естественной, как дыхание. Или возвышенной, почти святой. Или несбывшейся, как у меня… или истекающей кровью, как у той же Маргариты Тучковой.
«Ах, на гравюре полустертой…»
С юности Цветаева была влюблена в портрет и образ Александра Тучкова, молодого генерал-майора, погибшего в Бородинском сражении. Пленена красотой и подвигами того, кто мог бы жить еще очень долго и ярко, но погиб так рано.
Сейчас я очень понимала ее – здесь время другое и мужчины тоже. Тоже очень разные – это понятно, но почти все будто немного из сказки: прекрасно танцующие, умеющие изъясняться грамотно и красиво, галантные, романтичные, блестящие, бесконечно элегантные в идеально подогнанной военной форме. И тонко чувствующие, что так важно и чего отчаянно не хватает в то - наше время.
Может это и не самые обязательные качества. И сути личности они не составляют – внешний блеск в основном, но именно он придает особое очарование этому времени. Как и юная Цветаева, я давно уже с головой в нем, но особенно глубоко прониклась сейчас... романтикой прямых красивых слов, бальных залов, офицерских эполет и парусов на горизонте…
Долгие годы она хранила маленький портрет Тучкова, не расставаясь с ним. А стихи были написаны позже – вдохновленные земной любовью к мужу Сергею Эфрону, белому офицеру, расстрелянному потом в тюрьме… и любовью возвышенной и идеальной – к герою и красавцу Тучкову. Такой получился… своеобразный поэтический памятник.
Уснула я под утро, стараясь не углубляться в мысли об отстраненном поведении Кости. Пускай потом, на свежую голову. Хотелось верить ему, я могла ошибаться. А лучше бы нет – только осложняю ему жизнь. И, в конце концов - он просто не мог вести себя иначе на людях! И кортик же… сжимала я под подушкой гладкую рукоять слоновой кости…
День опять намечался пасмурным, начинаясь туманом – густым, как хороший кисель. Нижнего парка, расположенного всего в нескольких метрах ниже по склону, почти совсем не было видно – только верхушки самых высоких деревьев.
- О-о-о.. - сложив ладони рупором, крикнула я в ту сторону, и звук тут же потерялся в тумане, угас. Физика…
Расцеловав Ирму и обняв Илью Ильича на прощанье, я еще раз осмотрелась, вспоминая – вроде ничего не забыла. Документы у мужа, деньги тоже, вещи, нужные в дороге, привязаны к задку экипажа или спрятаны под крышками сидений.
С маменькой и Мишей простились еще вчера – я просила ее не приходить утром. Еще одной порции совместных рыданий просто не перенесла бы. И так с трудом собрала себя перед приемом - и внутренне, и внешне.
Кучер помог подняться в несуразную дорожную карету. Или лучше сказать – экипаж? К изящному названию он не имел никакого отношения. Такая себе коробка на колесах, широкая и на мягких рессорах, устойчивая и просторная. Два дивана напротив друг друга выглядели удобными, но были не слишком длинными - полностью выпрямить ноги вряд ли получится, Фредерику точно – он выше.
Присев на мягкое сиденье, я расправила платье – домашнее, без корсета и взглянула на кучера. Едем?
Дверка захлопнулась и коробка тронулась с места, чуть дернувшись назад и мягко качнувшись потом вперед. Я ловила ощущения – нормально… положила под бок подушку, поставила ноги на скамеечку – просто отлично.
Узнавалась сквозь белую пелену и проплывала мимо плитка Дворцовой площади. Поймав себя на том, что ловлю воспоминания, связанные с этим местом – провожание Сережи Загорянского, Анни… я прикрыла глаза – хватит уже. Пускай уже будет что-то новое. Нужно наводить прочные семейные мосты с Фредериком, постараться убрать из общения эту его официальную отстраненность. Будем шлифовать его русский, расспрошу заодно о родных и доме… любопытство штука нужная. И отвлекающая.
Удивило, когда при следующей остановке в карету сел не муж, а Дарья - Даша, как звала ее маменька. Сухая невысокая женщина лет сорока, сложением своим похожая на меня ту.
Когда горничная уселась напротив меня, к нам заглянул и муж, собственно. В штатской одежде, но при галстуке-банте – даже в дорогу. Привычка уже, наверное.
- Доброго дня, Таис, как вам экипаж? Я выбирал из лучшего.
- А где будете ехать вы? – растерянно поинтересовалась я.
- У меня своя небольшая карета. Давно уже легко сплю в любом положении - сидя и даже стоя, - первый раз уловила я в его словах что-то вроде юмора.
- Завидую тогда по-хорошему, - улыбнулась в ответ, - но вы же не оставите меня совсем?
- Наносить визиты, с вашего позволения, буду обязательно, - чуть склонил он голову, дрогнув завитыми буклями.
- Жду в любое время, Фредерик.
Какое-то время мы ближе знакомились с Дашей. Маменька дала ей вольную. И немало помещиков, кстати, так делали – давали вольные крепостным. Правда, воля Елизаветы Якобовны на всех не распространилась, но, судя по спокойному и даже свободному отношению ко мне Дарьи, в своих владениях маменька не тиранствовала.
Путешествия в дорожных экипажах здесь давно уже были делом обыденным и изученным. Как и в наших поездах – все знают, что брать в дорогу, чтобы переодеться и поесть, знают где будут спать. Муж сделал все, чтобы я чувствовала себя комфортно. И просто обязанность это для него или настоящая человеческая забота… в любом случае, я была благодарна и надеялась с удовольствием и комфортом доехать до места назначения. Но не тут-то было…