Тамара Шатохина – Душа моя (страница 5)

— На нем клеймо — предатель. Не просто изменивший, а ударивший в спину, поступивший абсолютно бесчеловечно! Я не знаю, что такого должно случиться… Но подсознательно, бл*дь, я жду этих объяснений и хочу, чтобы они были убедительными — по разным причинам. Жру себя и все равно — мне нужны его извинения, а желательно и раскаяние!

— Тпру, мать… — остановила она меня, — это нормально. Что тебе нужны объяснения. Это называется незакрытый гештальт. Тебе элементарно нужно знать, чтобы…

— … быть совсем спокойной за Анжика. И я говорила тебе в самом начале, а ты отмахнулась: мне беспокойно при нем, я боюсь непонятно чего. И он хорошо выглядит, мне нравится, как он выглядит!

— Нет. Тебе это нужно, чтобы снова полноценно жить. Остальное… я хорошо тебя понимаю — мы умеем надумать себе, — тяжело вздохнула она, обхватывая себя за плечи, словно вдруг замерзая: — Я тоже боюсь этих вывертов психики, потому что страх измены уже выбит на подкорке. Я и сейчас боюсь! — воскликнула она чуть громче.

А мне то ли показалось? Будто звук из прихожей. Но нет — тихо. В любом случае, нельзя было перебивать ее, видно же, что наболело и ей нужно высказаться, выплеснуть из себя это наболевшее. На меня выплеснуть, потому что, похоже, больше не на кого. Я кивнула, приглашая продолжать, а она оглядела себя, сильно проведя руками по бедрам:

— Видишь это? Чего я только не делала. Не жру уже черт знает сколько и похоже посадила… болит желудок. Беговая дорожка, вечная гонка по дому в поисках пыли, суета с детьми — и никак! Сидение за компом, конечно, сказывается. Ну, или что-то еще, но я не собираюсь бросать эту работу — мало ли! Мне нужен будет кусок хлеба.

— Мало ли…? Что ты несешь? — прошептала я.

— Я вижу, что нет уже того… он не хочет меня, как раньше. Я же тогда впечатлила его своими прелестями, а от них сейчас мало что…

— Дура! Это Иван бросился на прелести, а у Коли было время узнать тебя ближе. Да за одну верность твою тебя на руках носить нужно — ты же до самой смерти хранила бы его портянки с подштанниками! И только когда он вернулся, и ты его узнала…

— Это былые заслуги, Ир, и они хороши в комплексе, — улыбалась сквозь слезы Алёна, — а я теперь жду очередного раза… как зверь жду — принюхиваясь и прислушиваясь. Когда в постели от тебя отворачиваются…

— Та-а-ак, — глухо раздалось сзади. Я дернулась, а Лянка сжалась вся, будто став меньше. Мы медленно оглянулись — в дверной арке стоял Николай. В офицерской форме, он только разулся и снял верхнюю одежду. Возле него топталась Анечка.

— Коля… — обреченно пробормотала подруга, прикрывая глаза ладонью. И я вся сжалась внутри, как и она, наверное, страшась услышать подтверждение всему, что она говорила перед этим.

Николай решительно шагнул на кухню, прошел и подхватил все Алёнкины килограммы на руки, развернулся и зашагал на выход.

— Ма… па… — пискнула Анька.

— Коля… — простонала ее мама.

— Разберемся, — ответил папа, оглянувшись на меня и показав глазами на дочку.

— Ага, — кивнула я.

Через полтора часа он вышел к нам, щурясь на свет — лохматый, в мятой футболке, домашних штанах и босой. Я уже покормила и теперь развлекала мальчишек, усадив их в манеж. Аня рисовала на полу мелками — да простят меня ее родители. Управиться с тремя без привычки было сложно. Николай скупо улыбнулся, кивнул и спросил:

— Тебе вызвать такси?

— Нет, мы не пили. Поеду потихоньку. У вас все хорошо? Алёна где?

— Уснула. Извини — задержали тебя. Как там Анжела одна?

— Она со своим отцом, дома.

— Хммм, даже так? — только и сказал он.

На следующий день я позвонила Алёне прямо с утра, по дороге на работу. Мне ответил вполне себе довольный голос, и я съязвила:

— Затрахал тебя вчера? Напросилась?

— Ой, Ир! — смеялась она, — дура я, тут ты права. Сжималась вся, когда он рукой где проводил, казалось — жиры мои ощупывает. Ну я и жалась… расслабиться не могла. А он это дело гуглил оказывается и вычитал, что бывает такое у баб после родов — неконтролируемый страх опять забеременеть, который на все и накладывается. Вот и отворачивался, чтобы не накинуться, ждал, когда готова буду, сама захочу. И мы договорились…

— Все наладилось?

— Я не о постели. Если уж для меня так важно похудеть, то он предложил делать это грамотно — с диетологом и тренером в спортклубе. Плаванье это будет или фитнес-центр — неважно. Иначе не получится, раз уж до сих пор…

— А дети как?

— Хотела звонить тебе. У тебя сохранились координаты Анжелкиной няни? Надежная будто тетка. И еще одно — подсознание и все эти заморочки — ерунда, если люди разговаривают, договариваются друг с другом. Пример у тебя перед глазами — самый, что ни на есть наглядный. Какая же я идиотка, Ирка! Учись на мне, пока я жива.

Глава 4

Прошел месяц, заканчивался декабрь. Снег не ложился — он смешивался с дождем и стекал, покрывая ноздреватой ледяной коркой дороги, дома и тротуары. Морозило, как правило, под утро, потом лед таял, а ночью нарастал снова. Город засыпали химией, которая жрала сапоги и автомобильные покрышки.

А я не узнавала себя, уже и не зная — смеяться или плакать? Я привыкла! Незаметно и вынужденно привыкла к тому, что Михаил находится где-то рядом. Раздражение если и накатывало, то уже редко и быстро сходило на нет. Я научилась обходить его взглядом, а если и смотрела прямо, то будто сквозь него. Он старался не нарушать установленных мною правил и я как-то с удивлением отметила, что он даже стал удобен. Наверное просто устала, и злиться в том числе — сильные отрицательные эмоции утомляют, да и явлением он был временным.

Именно поэтому, а еще по причине отвратной погоды Михаил почти прописался у нас. Притащил домашку с тапочками и переодевался в ванной, а снятую одежду аккуратно вешал на плечики и прятал во встроенный шкаф. Ходил по квартире в широких синих штанах и футболке того же цвета со странным вырезом — уголком и незнакомым принтом. Пока я работала, они вдвоем с дочкой делали уроки и уборку, а иногда он мыл посуду, успевая вперед меня или Анжелы. Я молча уступала. Готовил еду на ужин, потому что я стала часто засиживаться на работе допоздна — заканчивался отчетный год, да и домой идти не особо хотелось. Блюда в его исполнении частенько повторялись, но были вкусными и нам с дочкой нравились. Два дня в неделю они разговаривали исключительно на английском, а я с удовольствием прислушивалась — последнее время она таскала пятерки по иностранному.

Мне были созданы все условия для отдыха, время освобождено от домашних дел, и невольно приходилось участвовать в разговорах, в которые вовлекала меня Анжела, или просмотре и обсуждении фильмов. Но я даже радовалась, что в общении со мной нуждаются — боялась, что она совсем отдалится от меня. Уговорив себя, я терпеливо ждала отъезда Михаила, чтобы потом, когда он не будет мешать, вернуть все, как у нас было.

Кроме всего этого, он взял напрокат внедорожник "фольксваген" на надежной зимней резине и каждый день забирал дочку со школы, предложив мне не мотаться зря. Ах, мне нетрудно? Ничего, ему все равно очень интересно посмотреть на тренировки по настольному теннису (и, само собой, показать там класс, заставляя Анжелу розоветь от гордости). Или вместе с тренером провести занятие в шахматном классе, демонстрируя чудеса игры вслепую или одномоментную игру на нескольких досках с разными противниками. Дочка рассказывала мне это, а я вспоминала прохиндея и мошенника Остапа Бендера и так тянуло съязвить в тему! Но мы же общаемся только по необходимости? А он, очевидно, поймал мою мысль, понял по косому взгляду и кривой ухмылке… и тепло так улыбнулся.

Да, он улыбался мне. Первый раз увидев это, я впала в ступор, не веря своим глазам. Это что — я допустила такое? И тут, будто вынырнув из дурного сна или очнувшись от гипноза, всерьез задумалась о том, что допустила еще, кроме этого?

Дочка слишком привыкла к нему и привязалась. А он скоро уедет и что дальше? Встречи раз в год, в его отпуска? И согласится ли еще он проводить их здесь — все? Или захочет забирать Анжелу? Да сейчас! Да лучше бы он вообще не появлялся в нашей жизни! Что ему и высказала в тот же вечер. И опять какая-то обреченно-вялая реакция в ответ — отстраненная улыбка и обещание часто выходить на скайп и звонить. И тут промелькнула мысль — странная такая, но я все же озвучила ее:

— А ты случайно не болен чем-нибудь… таким?

На что получила ответ будто бы даже с юмором:

— Если после сорока ты просыпаешься утром и у тебя ничего не болит…

— … значит, ты умер. Лучше б ты умер тогда! — вырвалось вдруг у меня.

Я не хотела этого! Вот точно не хотела. Да я вообще не понимала — как можно такое ляпнуть? Это было глупо — показывало, что обида моя затаилась, но все еще жива и она огромна. А еще я не могла желать ему такого, потому что сама может и пережила бы тогда его смерть, а вот ребенок в моем животе — еще неизвестно.

Может он побелел от злости? А испарина на лбу была признаком бешенства? Неважно. Не от страха… я пробормотала, потерявшись от собственных слов:

— Ну, прости… нечаянно вырвалось.

Он тоже что-то пробормотал и почти сразу ушел, огорчив дочку. А мне было так тошно от всего этого и страшно, что нервы идут вразнос из-за ситуации, в которую загнала себя сама. И мучил еще один страх — что мысль о его болезни правдива, а он просто не хочет признаваться.