Тамара Михеева – Уна (страница 22)

Я вспомнила, как сама недавно бродила между коек, выбирая, у кого отнять камешек, дающий жизнь, чтобы вылечить Пату, и не нашлась что ответить.

Чио положил руку мне на плечо. Рилф кивнул и сказал:

– За работу.

И мы пошли работать. Отнимать у стариков последнюю надежду выжить, обрывать нити их жизни. Мыть камешки в полынной воде, вкладывать их в рты молодым. Я работала в паре с Эрли, молоденькой девушкой с Окаёма. Она приехала вместе с зараженным парнем, за которого осенью собиралась выйти замуж. Ему достался сиреневый камешек из четок Ралуса, он шел на поправку.

– Я все думаю… – не смогла удержаться я.

– О чем?

– Мы выбираем, кого спасать. Спасаем тех, кто моложе, такое вот правило. И я все думаю: когда они очнутся, будут ли они знать, что выжили благодаря нашему выбору? И что они будут чувствовать? Что они будут чувствовать к тем, кто умер, потому что всех спасти было невозможно?

– Наверное, поклонятся морю, их последнему приюту.

– Если будут знать.

– Если будут знать… никто не будет знать, Уна.

Я вздохнула.

– Будут. Люди расскажут.

Последняя песня Птвелы

Это был высокий и толстый человек, его привезли ночью и как раз в мое дежурство. Он метался в бреду, говорил что-то без остановки, звал какого-то Прикса, просил прощения, плакал, а мне нужно было нажать ему на щеки и вложить в рот камешек. Я подошла поближе и увидела, что болезнь проникла в него слишком глубоко и камешек уже вряд ли поможет. Вдруг он схватил меня за руку, забормотал:

– Мне надо рассказать это, надо рассказать!

– Хорошо, хорошо, расскажи, – я стала протирать ему лицо влажной тряпкой. Многим надо выговориться перед смертью. Я не запоминала их секретов, да и не слушала толком.

– Мы убили ее! Нет нам прощения!

Он вцепился в мою руку со всей силы и попытался подняться, он смотрел на меня мутными глазами и просил:

– Прости меня, прости меня! – А потом: – Птвела-певунья, прости нас всех!

Я заставила его лечь. Он сильно сжимал мои пальцы.

– Грех на мне, страшный грех! Ведь я видел, что это никакой не тролленыш, обычное дитя с голубыми глазами! Это наказание нам всем, да, да, за тот наш грех…

– Расскажи мне, – потребовала я. Я знала, что он скоро умрет, я должна была успеть услышать.

Но он замолчал, замкнулся, отпустил мою руку и пробурчал:

– Нечего тут рассказывать. Убили ведьму и ее детеныша, так им и надо, поделом.

– Откуда же детеныш у нее взялся? – не сдавалась я.

– Откуда, откуда… от вандербута понесла наша певунья. Это только бабы судачили, что, мол, тролли ее похитили, да только и Прикс, и я, и Твуди – мы все видели, она сбежала из дома с тем проклятым вандербутом, они на Зеленую Землю подались, жили там в холмах, как звери какие-нибудь или тролли. Пусть бабы верят этим сказкам, а нам ясно было: чтобы впредь не думали наши девушки путаться с вандербутами да еще от них детей рожать, надо прикончить эту заразу. Да и нельзя было ее на островах оставлять, это все понимали, только никто не решался сделать. А мы решились!

– Мы?

– Я, да Твуди, да Прикс… Вики еще. Надо же было кому-то, нельзя, нельзя тем, кто спутался с вандербутами, среди людей жить. К беде это.

Я сглотнула горький ком. К беде.

Он опять заметался, застонал, я еле сдерживала его, а потом позвала Твуна, и мы привязали его к кровати, чтобы он не упал и сам себя не поранил. Я вертела в руках камешек-бусину, которую должна была засунуть ему за щеку.

– Расскажи мне, – снова сказала я. Но не уверена, что вслух.

И он начал рассказывать:

– Мы связали ей руки. Помню, смотрел, как Вики вяжет свой дьявольский узел, а сам думал: «Это же Птвела. Она пела у меня на свадьбе. Как же так вышло, что теперь мы скручиваем ей руки и сажаем в лодку тайком от всех?» А она не плакала, нет, не молила о пощаде, не кричала. Она даже не называла нас по имени, будто мы вмиг перестали быть знакомы или она нас забыла. А может, так и есть? Может, и правда тролли заколдовали ее?

– А может, вы стали для нее чудовищами и она вас не узнавала больше, – сказала я, но он меня не услышал.

– В лодке она стонать начала, и Твуди ее развязал, сказал, что никуда она теперь не денется. Она отошла от нас подальше и все держала свой живот, держала обеими руками и стонала. А я смотрел на нее и вспоминал, как она пела-то красиво! Ведь самая первая певунья была, на всех островах, и вот что с ней стало! А потом я глянул на нее, и такое зло меня скрутило: спуталась с вандербутом! Что, мало ей наших парней? Да за ней толпами ходили лучшие женихи со всех островов! И сил не было смотреть на ее живот, ведь там, в животе-то, получается, это змеиное отродье! У нашей Птвелы! Как она могла-то, ее же все любили! А она все стонала, стонала, не о помощи просила, а будто от боли… Я не понял сразу-то, что это значит, а вот у Вики уже двое своих ребятишек было, он как заорет: «Скорее! А то она родит змееныша прямо в моей лодке!» Но ветер был слабый, вот как назло, мы еле ползли. Вики аж позеленел и все бормотал: «Только не в моей лодке, только не в моей лодке».

И тут она вроде как присела, на корточки, и запела. Так пела… никогда она так не пела. Всю душу мне вынула. До сих пор мне эта песня снится, и нет с тех пор мне ни покоя, ни радости. Не могу эту песню забыть. Бывает, среди ночи проснусь и плачу, что никогда больше этой песни не услышу.

Я вытерла ему лоб влажной тряпкой. Спросила:

– А потом?

– Потом повалилась на бок, а в руках красный ком какой-то. Я даже не понял сразу, а Твуди шепчет: «Ребенок. Родила. В такую минуту родила, ведьма. Думает, мы ее теперь пожалеем». «В моей лодке», – ноет Вики. А я все смотрю на ребеночка: обычный ребеночек, крохотный такой, она его целует, и грудь уже дала, а потом нагнулась и пуповину перегрызла, все лицо у нее в крови испачкалось. И тут с нашими парнями что-то страшное сделалось. «Ведьма, – кричат, – вандербутова потаскуха!» Лодка в берег ткнулась, и потащили мы Птвелу через поле к Черной скале. Она еле шла, а за ней через весь Окаём кровавый след тянулся. Нам, конечно, люди попадались, в поле работников много было, жатва, и никто ничего не спросил, не остановил нас, будто так и надо, что четверо здоровых парней тащат обессиленную женщину с ребенком, а за ней кровавый след тянется. А мне уже и хотелось, чтобы остановили, чтобы забрали ее, спасли. Я ведь понимал, что сами мы не остановимся, так и сделаем, что задумали. А ребеночка куда ж? И Птвелу жалко. Как мне ее было жалко! Песен ее. Она и сейчас пела. Тихо так, только ребеночку своему. Пела и целовала его, целовала.

И Твуди тут говорит: «Куда ж ребенка-то теперь? Может, отпустим их, пусть только с островов уйдут». Ну, Твуди молодой еще был, чувствительный. Да и нам всем не по себе, но я-то, я-то понимал, что их надо уничтожить, нельзя их оставлять, гадюк этих, а особенно ребенка, вандербутово отродье, это ж беды потом не оберешься. Так с ребенком мы ее и сбросили со скалы. А она даже не пикнула, Птвела-то. Ни слова нам не сказала, гордая была. Бессердечная. Хоть бы за ребенка попросила разок, мол, что вы делаете, ребенок-то не виноват… или что там обычно говорят? Нет! Ни слова, ни слезинки!

Он замолчал и долго смотрел в потолок. Потом сказал еле слышно:

– Нет нам прощения.

– Нет, – эхом откликнулась я.

Я терла и терла его потное лицо. Терла и молчала. Подошла Эрли, спросила:

– Уже дала камешек?

Я молча покачала головой.

– Давай вместе, а то вон какой боров.

Мы вдвоем раскрыли ему рот, сунули камешек за щеку, он продолжал что-то говорить, но уже совсем неразборчиво. Эрли ушла, а я стояла и смотрела, как он умирает. Стояла и смотрела. И знала, что камешек ему не поможет. И вдруг он сказал:

– Все говорят, это проклятие императора, его колдунов дело, но я-то знаю: это прокляла нас Птвела-певунья, когда пела свою последнюю песню.

В ту ночь умерла Пата. И мы положили ее в лодку. Всех остальных умирающих наскоро сжигали в общем костре, потому что их было слишком много, и развеивали пепел над морем, но все-таки Пата была пряхой Семи островов. Все, кто смог прийти, стояли на берегу, кто-то пел молитвы, кто-то плакал. Но ни Книты с девочками, ни Эльмара не было среди провожающих: здоровых на Скользящую Выдру больше не пускали. Поэтому похороны показались мне неправильными.

Перед тем как Твун и Чио оттолкнули лодку, я подошла к Пате, погладила ее лицо и волосы и сказала:

– Ты хотела знать, как я родилась. Теперь я знаю. И мне так больно, что кажется, я сама сейчас умру. И я не понимаю, зачем мне нужно это знание и эта боль. А теперь и ты уходишь.

Медленно вставало за Скользящей Выдрой солнце. Я вспомнила тетрадь старика и поняла, что сегодня – мой день рождения, мне исполнилось четырнадцать лет. Лодку оттолкнули от берега, течение подхватило ее и медленно понесло мимо Окаёма, Птички и Веретена к Воротам смерти.

Ралус привез два небольших мешочка дырявых камешков, но мы понимали, что этого не хватит. Эпидемия разрасталась и вот-вот должна была поглотить все острова. Ралус сказал:

– Я поеду в Северные холмы, спрошу совета у Хранителя. Может, он знает, что нам делать.

– Он слишком молод, – покачала я головой.

– Хранитель не бывает молодым, Уна.

Я пожала плечами. Ралус все время думает, что он понимает больше моего. Но ведь он не жил в холмах, а я – жила. Ну и пусть идет!