Тамара Михеева – Тайрин (страница 39)
Тайрин замешкалась. Как ей объяснить? И откуда она знает ее имя?
– Я Тайрин Лиар из клана Таров, я хофоларка.
– Это я тоже знаю. Но кто же ты?
Тайрин всмотрелась в лицо Тшулы. Она не была старой, наоборот – все в ней дышало… нет, не молодостью, скорее зрелостью, было полно сил и движения. Большие руки, длинные пальцы, мощные босые ступни, густые, свободно льющиеся волосы, внимательные глаза. Как ответить на ее вопрос? И у Тайрин вырвалось то главное, что она знала про себя, знала с тех пор, как научилась танцевать в риланском лесу под шепот бьюи и стук своего сердца:
– Я ведьма.
– А! Может быть, может быть… во всяком случае, пока. Многие сами не осознают свои силы и не подозревают о своем предназначении.
Тшула встала и протянула Тайрин руку. Та ухватилась за нее, как за ветку дерева, и тоже поднялась.
– Мы с тобой еще поговорим об этом, маленькая, – улыбнулась древесная повитуха, а потом сказала: – Далва хороший человек. Ему можно доверять. И ты хорошая. Тебе тоже можно доверять. Скоро совет попросит вас с Далвой помочь Атунскому лесу и Семи островам. Не отказывайтесь.
– Мне надо вернуться в Рилу.
– Надо ли?
– Я должна увидеть своих.
– И опять накликать на них беду?
– Я могу превратиться в кого-нибудь! Никто меня не узнает!
– А если волшебство не сработает? Если на стенах Рилы древнее заклятие, которое смывает все чары? А если ты попадешься? А если ты не сможешь больше уйти и тебе придется всю жизнь провести в клетке, скрываясь от законов бездушного города?
Тайрин содрогнулась. Она вспомнила перевал Чок, долину у Турьего озера…
– Я хочу жить в Хофоларии. Я хочу вернуться и вернуть туда свой народ.
Древесная повитуха кивнула:
– Вот и славно.
Она улыбнулась и пошла прочь, почти в ту же секунду сделавшись неразличимой среди деревьев.
Пережить зиму
Пришла зима. Оказалось, Тайрин никогда и не видела настоящей зимы. Да, в Риле было холодно, завывали ветра и падал снег, который тут же убирали с улиц. Да, они сидели по теплым кофейням и с тоской ждали весны, но, боги-боги-боги, их зима была просто не очень ласковой осенью, если сравнивать ее с зимой Атунского леса.
– Деревьям пришло время отдыхать, – сказал Бунгва. – Готовьтесь к зиме.
И все принялись готовиться: доставать одежду из меха и обувь из войлока, запасать еду, хворост, утеплять жилища – на зиму все атуанцы спускались в землянки, жили там до самой весны. И выходили только на охоту. Перед этим долго и всем народом молились – просили прощения за то, что идут убивать зверей, что не могут иначе. Без теплых шкур и мяса не выжить зимой.
Однажды Тайрин спросила у Далвы:
– Разве это правильно, что я живу вот здесь, в этом доме?
– Разве у тебя есть другой?
– Я хочу вернуться в горы, вернуться в ту деревню, где мы с тобой ночевали, мы восстановим ее и…
– Это невозможно.
– Ты же видел ее! Там можно жить! Все отстроить заново нетрудно! Собрать хофоларов по всей Империи, вернуть их домой!
– Хофолария осталась в горах, за десятки дней пути отсюда.
– Но я хочу жить там!
– Но сейчас ты со мной.
– Я тебе не жена!
– Но ты будешь ею!
– Не буду! И ты сам это знаешь!
Далва ударил кулаком по стволу.
– Не бей дерево, оно тут ни при чем, – сказала Тайрин.
Они продолжали делать свои дела (Тайрин чистила рыбу, Далва шил шапку) и не смотрели друг на друга. Это была их первая размолвка и первый серьезный разговор о будущем. «Как он не понимает? – думала Тайрин. – Мы все время вместе, только спать он уходит неизвестно куда. Но кто мы друг другу? Муж и жена – нет! И не друзья, потому что это не похоже на дружбу. Он не брат мне. И что про нас думают все остальные? А может, у них так принято?» Она глянула на Далву. Он смотрел на нее. И она не могла отвести взгляд. Он был лесом. Был небом. Он был землею. Он был частью общего полотна ее жизни, и она не могла выдернуть его нить, не хотела.
– Я люблю тебя, Тайрин – сказал он вдруг по-хофоларски. – Люблю с того самого мига, когда ты перешла мою тропинку в лесу под Рилой. Ты засмеялась, когда я сказал, что протаптываю тропинки, и этот смех вымостил дорогу в моем сердце. Я не умею говорить, я не знаю, как об этом говорят. Но я хороший контрабандист, я многое умею, и я никогда тебя не обижу.
Тайрин закрыла ему рот рукой. Она боялась, что еще секунда, и он скажет какую-нибудь глупость, а ей хотелось сохранить его слова такими, какими они уже прозвучали в этом морозном воздухе. Далва замычал, потряс головой, освобождаясь, и сказал:
– Мне все равно на их законы, мы уйдем отсюда, куда ты захочешь. Весной я попрошу тебя стать моей женой.
– Весной?
– Ну… – Он неловко улыбнулся. – Надо пережить зиму.
Ночи стали длинными, дни – серыми, воздух – студеным. Сугробы наметало такие, что Тайрин не было видно, когда она шла по узкой расчищенной тропинке от одного дома к другому. Но самое страшное – это морозы. Каждый вдох обжигал легкие, доставал до самого сердца. Все мысли выветрились из головы, все желания уснули. Иногда, во сне, к ней приходила Тшула, древесная повитуха, гладила по спине своими огромными шершавыми ладонями и шептала: «Ничего не умерло, все просто уснули до весны. Не тревожься, не печалься, жизнь идет как идет, и никто не в силах предугадать, что ждет нас за поворотом». Тайрин научилась спать подолгу и ни о чем не думать.
Иногда Тайрин вспоминала о книге из библиотеки Джангли, она все хотела ее перечитать, но дела уводили в сторону, каждодневные заботы заполняли все время, такое медлительное и угрюмое сейчас. Она листала книгу, гладила обложку, вспоминала слова, что прятались под ней, а вместе с ними и риланский лес, Джангли, Си, Лайпса и свою семью. Эта книга будто связывала ее с прошлой жизнью, когда ее еще звали Тайрин, когда она танцевала.
Атуанцы сидели по своим берлогам, занимались какими-то непонятными Тайрин делами: перебирали семена растений, просушивали их, пересыпали из одного ящика в другой, бережно перекладывая из ладони в ладонь.
– Это чтобы они не заплесневели, – объяснил ей как-то Бунгва. – Весной мы повезем их через всю Империю, рискуя жизнью, и должны быть уверены, что все они прорастут на островах.
Иногда выдавались теплые хмурые дни, небо набухало снегом, а мороз отступал. Атуанцы выползали из землянок, бродили среди деревьев, негромко разговаривали, подкармливали белок, косуль, лосей, пели гимны Большедреву, своему главному божеству, прародителю всех деревьев этого леса. В песнопениях Тайрин не участвовала, да и в разговорах тоже. Она по-прежнему была здесь чужая, пришлая.
В один из таких дней Тайрин снова встретилась с Тшулой. Она набрела на нее случайно, когда гуляла по притихшему лесу, разглядывая беличьи следы. Тшула сидела в центре лесной поляны на деревянной скамье, рядом стояла прялка, Тшула пряла. Она подняла свое большое лицо и улыбнулась Тайрин. А потом спросила:
– Умеешь прясть?
– Прясть? Нет… я не умею ни шить, ни вязать, ни вышивать, нитки не слушаются меня. У меня все валится из рук, такой уж уродилась. Зато я умею танцевать. И читать.
Тшула посмеялась, потом сказала:
– Тебе надо учиться прясть, Тайрин. Садись-ка рядом со мной.
– А что ты прядешь?
– Как что? Зиму. Сны людям и деревьям. Ожидание весны.
Тшула зачерпнула рукой пригоршню снега и устроила его на лопаске. Он повис там, как ком белоснежной овечьей шерсти, и что-то дрогнуло в сердце Тайрин, будто голоса всех хофоларок, испокон веков выращивающих овец и прядущих из их шерсти пряжу, вдруг качнули мир в нужном направлении. Тайрин ощутила это движение, шорох веков, проходящих сквозь нее через женщин ее древнего рода: маму, бабушку, прабабушку – и так до самой глубины, до самого сердца мира, где все было сотворено, всему даны имена и названия. До точки, где все женщины ее рода спряли для нее нить, которую она сматывает сейчас в клубок своей жизни. Она вместила их всех и каждую поблагодарила сейчас, пока смотрела, как Тшула тянет снежную нить, пока крутилось веретено. Она не села рядом с Тшулой, но именно в этот миг пообещала себе, что вернется в Хофоларию во что бы то ни стало и там спрядет свою первую нить.
Тшула пряла легко. Кто она? Человек или бьюи? Тайрин никогда не встречала таких людей, но в книге Джангли про бьюи не было сказано о ней ни слова.
– Кто ты? – вырвалось у Тайрин.
Тшула посмеялась своим тихим смехом, журчащим, как вода под снегом.
– А я все ждала, спросишь ли ты. Я немногим показываюсь, Тайрин. Только живущие в этом лесу люди знают обо мне. Но ты такая же, как я, – так мне чувствуется.
– Я? Но я человек, я не бьюи!
– И я не бьюи. Я – пряха. Пряха, которая любит деревья больше, чем свою прялку.
Тайрин не могла понять: ну и что, что пряха? Ее бабушка тоже умела прясть! И мама, и Эйла! Но кто из них мог спрясть снег? Зиму, сны, ожидание…
– Почему же ты прядешь, если не любишь? – спросила она.
– Ну, кто-то же должен, – улыбнулась Тшула.