Тамара Михеева – Шумсы (страница 11)

– Присмотрю, – пообещала мама Люся.

Нашёл их Дрёма. Они висели в расщелине, там, где мощный ствол Аркаши расходится на два, потоньше. Рукавицы пахли человеком, болью, страхом и отчаяньем. Дрёма смотрел на них и чувствовал, как внутри него растёт ужас. А ещё он чувствовал, что ничего не может сделать. Вот он – вот рукавицы. Дрёма знал, что это значит – чёрные рукавицы на твоём дереве. Все знали. И не спрятаться, не остановить, не спасти. Дрёма упёрся в рукавицы лапами, лбом, поднажал и сбросил со своего дерева на землю. Теперь они лежали у корней Аркаши, два чёрных пятна, похожие на крылья вороны.

– Мама, – сказал Дрёма, заходя домой, – на Аркаше лежали чёрные рукавицы.

Мама пролила воду из чашки и испуганно посмотрела на Дрёму.

– Я сбросил их на землю.

– Ты же знаешь, что это не поможет. – Мама еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Дрёма кивнул. Он тоже чуть не плакал.

Вечером мама Люся осторожно сказала папе Орро:

– Все уезжают… может, и нам подумать об этом, дорогой?

– Мы никуда не поедем! – тут же закричал папа. – Пусть бегут слабаки и трусы! Я с места не сдвинусь! Что за паника? Увидели пару взрослых людей в парке и сразу в бега! Мне стыдно за вас!

– Дрёма нашёл на Аркаше чёрные рукавицы.

Папа открыл рот и развернулся к своему первенцу:

– Чёрные рукавицы? На Аркаше?!

Ле-ле показалось, что их дерево вздрогнуло и прислушивается.

Что-то разбудило Кабадю на рассвете. Она посидела, свесив лапки с гамака. Хвост её тревожно подрагивал. Потом Кабадя неслышно выскользнула в окно.

Когда-то давно одна из Аркашиных веток улеглась в развилке соседней ивы и лежала там так долго, что вросла в неё. Теперь эту ветку била дрожь. Потому что ива тихо плакала. Это было дерево бабушки Непахи.

Кабадя пробежала по вросшей ветке на плачущую иву и поняла, в чём дело. Внизу, у самых корней, дерево обнимала бабушка Непаха, а у её ног стоял большой, туго набитый саквояж[4]. На бабушке Непахе были шляпа, и дорожный плащ, и перчатки, и даже удобные ботинки для дальних путешествий. Кабадя бросилась вниз. Она споткнулась, упала, вскочила. Ботинки! Никто из шумсов не носит ботинки!

– Бабушка Непаха! Вы куда?!

Бабушка Непаха быстро смахнула слезу, обернулась и сказала сварливо:

– Ну кто из шумсов встаёт в такую рань? Конечно, Кабадя, кто же ещё!

– Куда вы уходите?

– Не твоё дело, малявка, – фыркнула бабушка Непаха. – На-ка, возьми саквояж и проводи меня, раз уж решила путаться под ногами с утра пораньше.

– Мама больше не разрешает мне уходить далеко от дома.

– Можно подумать, ты слушаешься маму! – сказала бабушка Непаха, поправила шляпу и, даже не посмотрев на своё дерево, пошла к воротам парка, раздвигая новорождённую траву.

Кабадя схватила саквояж и бросилась вдогонку. Саквояж был очень лёгкий, будто бабушка Непаха набила его невесомыми осенними листьями. Парк ещё спал. Было тихо, просторно.

– Нас уже начали рубить, – сказала вдруг Непаха. – Видишь? – Она не глядя махнула лапой в сторону забора.

Там лежали спиленные ивы. «Семьи Миндаль, Крыжовника и дяди Шука», – ужаснулась Кабадя и беспомощно посмотрела на бабушку Непаху. Ей стало так страшно, как никогда ещё не было.

– Они сделают здесь автостоянку! Конечно! Что ещё они могут сделать? – шипела бабушка Непаха. – Люди разучились ходить пешком, им больше не нужны деревья и сказки. Им нужны только машины и асфальт!

– Разве можно жить без деревьев?

– В том-то и дело, – усмехнулась бабушка Непаха. – Нельзя! Без деревьев людям будет просто нечем дышать! Они связаны друг с другом гораздо сильнее, чем могут себе вообразить! Но кому это интересно? Ведь есть машины! Люди стали высокомерными и глупыми! Скоро они вырубят все деревья и вымрут сами! Так им и надо!

Кабадя промолчала. Она плохо знала людей, но ей казалось ужасно глупым и несправедливым поступать так с их парком! Она знала, что такое машины. Чтобы попасть в Почти Сосновый лес, надо перебежать огромную дорогу, и, хотя машины ездят по ней медленно и редко, Кабаде каждый раз становится плохо от их рёва и запаха. Страшно представить, что эти машины будут жить в парке вместо деревьев.

– А вчера… – сказала бабушка Непаха, и голос её стал совсем другим. Он задрожал и будто состарился. – Вчера они пришли со своей страшной пилой к моей девочке. Она оказалась крепкой, им не по зубам. Люди провозились до темноты, оставили на её коре уродливые шрамы, но так и не смогли сломить. Я знаю: они вернутся сегодня. Я не могу этого вынести. Я ухожу. Молчишь? Осуждаешь старую Непаху? Конечно, твои сумасшедшие родители будут со своим деревом до конца, но я простая мастерица волшебных свечек. Моё сердце разорвётся на части, если я буду смотреть, как её пилят.

Какое-то время они шли молча. Потом Кабадя спросила:

– Почему вы сказали, что мои родители сумасшедшие? Разве это неправильно – служить своему дереву до конца? Разве не в этом предназначение шумса?

– Конечно, в этом, – вздохнула бабушка Непаха. – Они молодцы, твои родители. Таких уже не осталось. Они будто сошли со страниц Ёкки-Токки, полные всякого глупого героизма и сумасбродства. Большинство шумсов испортило соседство с людьми. Мы стали слишком бояться за свою шкуру.

– Вы не любите людей, – поняла Кабадя.

– Нет. Не люблю. Я люблю сумасшедших шумсов, у которых хватает мужества быть со своим деревом до конца.

Кабадя совсем запуталась. Ещё ни один взрослый не разговаривал с ней так долго и так серьёзно. До самого восточного края парка они молчали. Первая весенняя трава наполняла воздух тонким, нежным запахом новой жизни.

– Что происходит с деревьями, когда их рубят? Что люди делают с ними потом? – спросила Кабадя.

– Много разного, – проворчала бабушка Непаха. Ей не хотелось думать об этом. – Могут сделать какие-нибудь финтифлюшки вроде расчёсок или подставок под горячее, а могут просто изрубить на дрова и сжечь, превратить в золу.

– Золой ведь удобряют землю, да? – несмело уточнила Кабадя. – Мне дедушка рассказывал, что от золы все растения лучше растут.

– Хочешь сказать, что сегодня моё дерево погибнет не зря? Что ж, это неплохое утешение для старухи вроде меня.

Вот и восточный край. Здесь росли кусты сирени и дикие яблони и лежал плоский серый камень, на котором в день летнего солнцестояния шумсы устраивали танцы.

Бабушка Непаха забрала у Кабади свой невесомый саквояж, лихо свистнула – и с ветки тополя к ним спустился воробей. Кабадя узнала его: этой зимой на скачках в Ёоль этот воробьишка пришёл последним. Бабушка Непаха нежно погладила взъерошенные пёрышки, потом погрузила на спину воробью свой саквояж и взобралась сама.

Она посмотрела на Кабадю с высоты и сказала:

– Пожалуй, я наврала тебе. Я люблю людей. Я люблю любопытных детей, которые бегают по парку и хлопают деревья ладонями, будто играют с ними в салочки. Я люблю тех двух учительниц, что вырастили наш парк с такой любовью. Я люблю дворника, который собирает мусор, даже сняв свой халат и положив метлу. Даже когда просто идёт мимо, этот дворник всё равно наклонится и поднимет бумажки. Но я ненавижу тех, кто приходит и рубит, не задумываясь о том, что это дерево росло здесь, когда его самого ещё на свете не было.

Воробей нетерпеливо чирикнул. Бабушка Непаха вздохнула.

– Пойди-ка сюда, я скажу тебе кое-что.

И, наклонившись, бабушка Непаха прошептала на ухо Кабаде рецепт свечек, которые согревают и дарят свет, но не обжигают деревья. Потом воробей взмахнул крыльями, бабушка Непаха прижалась к его шее, и они полетели на юг. Кабадя долго смотрела им вслед.

Когда она вернулась домой, дерево бабушки Непахи лежало на земле вместе со вросшей в него веткой Аркаши. Вокруг суетились люди в чёрных рукавицах. Кабадя спряталась под лист мать-и-мачехи и долго плакала.

Когда бензопила вонзила свои зубы в ствол Аркаши, ему вдруг вспомнилось, как он был семечком, совсем крохотным и лёгким. Как его несло в потоках воздуха и опустило на землю, присыпало шуршащими, ломкими листьями, и как лили дожди, проталкивая семечко всё глубже в землю, а потом на опавшие листья лёг снег, они сопрели и стали тёплыми, тяжёлыми.

Семечко дремало, грезило, потом ему стало жарко и захотелось потянуться, оно толкнулось, выпрямилось – и вот над землёй и прелыми листьями показался росток. Вокруг было много других ростков, они перешёптывались и хихикали. Все они были ровесниками, и им было что обсудить.

Аркаша рос и креп, набирался сил, предчувствуя лето, как вдруг его и ещё нескольких его приятелей выкопали из земли, замотали корни в душный мешок и понесли куда-то. Вокруг всё тряслось, и было больно, а какой-то человек кричал рядом:

– Эй, водила, потише, не дрова везёшь!

Слово «дрова» так перепугало ростки, что многие упали в обморок и плохо помнят, что было дальше. А было очень интересно! Их принесли сюда, в парк, и земля здесь была хорошая, мягкая, сочная. Какая-то женщина в резиновых сапогах командовала, что и как делать. И вот мальчишеские руки вытащили Аркашу из душного мешка, опустили в яму, присыпали землёй и полили. Он ещё долго помнил потом на своей коре мозолистые руки мальчишки. Иногда тот мальчишка приходил к Аркаше, хлопал по стволу, и ясенелистный клён улыбался, как умеют улыбаться только деревья.

А теперь визжала пила. Аркаша успел подумать, что здесь, в этом парке он прожил хорошую жизнь. Ведь не каждому так везёт с шумсами, как ему. Что же они будут делать теперь, когда его не станет?