Тамара Михеева – Мия (страница 38)
– Мне кажется, ты хочешь узнать об этом портрете побольше. Или это только так кажется?
– Кто эта девочка? – выпалила я, не успев прикусить язык.
– Просто девочка, – как-то уж слишком равнодушно пожал он плечами. – Дочь моего друга, моего учителя. Он потерял ее.
– Она умерла?
– Нет. Не знаю. Не думаю. Скорее, она просто потерялась.
– Почему же ее отец не хранит этот портрет у себя? В память о дочери? Разве он не любил ее, раз вот так запросто отдал вам ее портрет?
– Он не отдавал, Элоис. Я сам взял его. Потому что обещал найти его дочь во что бы то ни стало. И я забрал портрет, когда мой друг умер.
Я знаю, воины не ведут себя так. Они не поддаются эмоциям, они не плачут. Они равнодушно принимают любые вести. Но ведь не было уже никакой войны. И Этьен уже не был врагом. И мама была далеко. И я увидела себя будто со стороны. Вот я сижу на высоком стуле, вполоборота к художнику, в голубом платье, в котором мама познакомилась с папой. Я смотрю на стену, но не вижу ее, глаза у меня стеклянные. Я ничего не вижу. И только чувствую, что слезы сейчас сорвутся. И я хочу встать и убежать, чтобы Этьен не видел меня такой, но я сижу, будто меня пришили к стулу.
– Как он умер? Ваш друг.
Я говорю и не слышу себя. Будто бы просто думаю, а Этьен умеет читать мысли и мысленно отвечать.
– Это было давно. Почти десять лет назад. Он хотел найти свою дочь, которую очень любил, но его взяли в плен и… ох, Элоис, это так сложно объяснить! Ты ведь так мало знаешь о том, что происходит за стенами Рионелы!
– Так расскажите мне.
– Ты правда хочешь это знать? Ты уверена, что сейчас? Может быть, ты отдохнешь?
Он протянул мне руку и помог сойти со стула. Мы подошли к его узкой, жесткой кровати и сели рядом. Он продолжал держать мою руку. Я смотрела на свой недорисованный портрет в голубом платье.
– Он очень любил свою дочь. И очень скучал. Но его жизнь… понимаешь, она не совсем ему принадлежала. Потому что он был такой вот человек. Не мог равнодушно смотреть, как умирают дети и…
– Какие дети?
Он виновато покачал головой.
– Я не могу пока сказать тебе. Ты имеешь право знать, но я не могу решить это один.
– У вас что – тайное общество какое-то? Орден?
– У нас братство. Лучше назвать это так.
Против воли я фыркнула. Какая-то ерунда. При чем тут мой папа? Он был обычным человеком!
– Мой друг… он настоящий герой. О таких людях надо помнить. Всегда. Помнить, что ему обязаны жизнью десятки детей.
Почему мне стало так больно? Я почти не помню отца, я не видела его десять лет, и даже та безумная надежда, что он жив, раз его в чем-то там обвинили, она давно угасла, вместе с маминым отъездом. Почему мне так больно? Он спасал других детей, чужих детей, а я росла здесь с тетей, я ждала его, я скучала по маме, я тосковала…
– Кроме него, никто не смог бы их спасти.
– Кто живет в Северных холмах? – перебила я Этьена. – К кому на самом деле вы ходили туда?
Он долго молчал. Тер лоб. Потом сказал, с трудом подбирая слова:
– Ты понимаешь, что если я расскажу тебе, то ты ни с кем не сможешь поделиться этим? Ни с мамой, ни с тетей, ни с Катриной?
– Да.
– И если ты проболтаешься, то меня, скорее всего, повесят?
– Да.
– Ты все равно хочешь знать?
Я посмотрела на него. Глаза у меня давно высохли. Я смотрела и думала, что он полный дурак, если не понимает, что дороже него у меня никого нет сейчас. Я кивнула.
– Там живут спасенные твоим отцом дети.
Весной
Конечно, он не взял меня с собой в Северные холмы. Я умоляла, кричала, шипела и плакала, но он не взял все равно. Сказал, что опасно. А сам ходил туда чуть ли не каждую неделю! И однажды не вернулся. Просто ушел в холмы, и все. Прождав до вечера, я поднялась в его комнату и увидела, что там порядок. Просто чудовищный, неправильный порядок. Невыносимый порядок. Краски, кисти, бумага – все разложено по полочкам. И ни рюкзака, ни одежды, ни лука со стрелами, зато мой детский портрет все так же висит на стене, а рядом с ним – «Элоис в голубом платье», и к нему приколота записка.
Я хотела порвать записку, так она меня разозлила, но вместо этого прижала ее к щеке. Какая я дура! Размечталась, что он возьмет меня с собой! Мы так много говорили с ним в последнее время… Он рассказал мне про папу. Про то, как он спасал с каких-то островов детей, которые оказались одни, без родителей, дома, еды.
– А где все эти дети? Почему мы ничего об этом не знаем? – удивлялась я.
– Рионела очень закрытый город. Герцог Вис сумел добиться почти автономии от Империи. И у него тут свои законы.
Он говорил со мной как с равной. А потом ушел. Не попрощавшись.
Я решила ему отмстить. Я научусь рисовать так, что это ему надо будет брать у меня уроки. Краски оставил? Очень надо! Я разбила копилку и на следующий день пошла в лавку к Оле. Я специально туда пошла, хотя были лавки подешевле и попроще, но я помнила, как он с ней кокетничал.
Ола была веселая. Она разбирала карандаши, много-много цветных карандашей, раскладывала их по разным коробочкам. Кивнула мне, а я встала как вкопанная. Ну что я тут делаю? Я же совсем в этом не разбираюсь! Да, Этьен научил меня отличать просто умбру от умбры жженой, и да, я знаю, что пером пишут по гладкой бумаге, а для акварели нужна рыхлая, или «скорлупа», но ведь Ола сразу поймет, что я не художник!
– Помочь тебе?
– Мне… просто краски. Акварель. Обычную.
– Возьми вот эту, очень хорошая. И вот два карандаша в подарок. Как первому покупателю сегодня. И приходи еще.
И я стала рисовать. Это был ад, созданный собственноручно мною. Потому что без Этьена у меня ничего не получалось! Какая-то мазня! Я вспоминала его уроки, я всматривалась в предметы, как он меня учил, я снова и снова рисовала вид из его окна. Некоторые рисунки даже не рвала, а складывала в папку, а некоторые показывала тете. Ей нравилось. Но я знала, что это ерунда. Что не так уж и трудно нарисовать кувшин и яблоки, чтобы они выглядели почти как настоящие. И закат над рекой не очень трудно. Гораздо труднее нарисовать человека, каким ты его помнишь, чтобы он выглядел как живой.
Хранительница карт
– Ты научишься рисовать, и скоро, – улыбнулась Ола.
– Почему ты так думаешь? – Мне стало неловко, но я все-таки выдавила из себя то, что давно мучает. – Иногда мне кажется, что, сколько ни старайся, все зря, ничего не выйдет. Уж если не умеешь, то и не умеешь.
– Неправда, – мягко остановила меня Ола. – Рисовать можно научиться. И ты научишься, уж поверь мне.
– Почему ты так уверена? Я уже целый год рисую и рисую!
– Я видела многих, мечтающих стать художниками, но такую одержимую, как ты, вижу впервые.
– Одержимую?
– Да. Одержимую. Когда ты все свои мысли, поступки выстраиваешь только из этой цели – научиться рисовать. Вся твоя жизнь подчинена этому.
Я посмотрела на Олу. «А чем одержима ты?» – чуть не сорвалось у меня с языка, потому что она говорила так, будто у нее тоже есть такая цель. Но я промолчала. Это ведь может быть очень личное. Но она поняла.
– Чем одержима я?
Она посмотрела мимо меня, в окно, туда, где взбухали на черемухах гроздья белых цветов.
– Морем.
– Морем?
Сначала слово показалось мне знакомым, будто из давних снов или сказок. Но тут же я поняла, что нет, оно просто похоже на что-то привычное, как бывают похожими на наши иностранные слова.
– Что такое «морем»?
Ола горько усмехнулась.
– Море. Море. Вы даже не знаете, что это. А я каждый день только и думаю о том, чтобы вернуться. Вижу во снах. Иногда выхожу из дома и вдруг чувствую в воздухе запах моря, и тогда кажется, что оно близко, близко, за поворотом, в конце переулка, что стоит пройти еще пару кварталов, и оно обрушится на тебя всей синевой и бесконечностью… Вам запретили говорить, думать и знать о море, но оно живет в каждом из нас, будто маяк, будто напоминание, что есть простор и свобода.
– Про кого ты говоришь «вы»? – спросила я шепотом. Ола пугала меня.
– Про жителей Рионелы. Когда я попала сюда, уже никто не знал о море, его искоренили из памяти, вычеркнули из словарей, сожгли книги и картины, где оно упоминалось, сделали все, чтобы люди думали, что мир так мал, что заканчивается у Северных холмов и реки.