Тамара Михеева – Мия (страница 40)
Я осматривала комнату, не сходя с места. Узкая кровать, стол с красками, набросками, обломками карандашей, кисточками. Стул. Кухонный столик с маленькой плиткой, кружкой и пакетиком сушеных яблок. На полу полосатый коврик. Скучные полосатые обои, какие-то слишком пестрые для этой комнаты, будто чужие, будто не отсюда. Мне подумалось, что Ола, видимо, снимала эту комнату у строгой хозяйки, и та не разрешила ей переклеить обои, сама Ола выбрала бы что-нибудь более легкое, светлое, воздушное, чтобы комната казалась еще светлее и больше. Она же художник.
А потом я увидела морского конька. Крохотного такого. И даже не совсем похожего на конька-то, если не знать, что искать. Но я-то знала, у меня который день в кармане лежал такой же, на шнурке! Конек был нарисован на обоях у самого косяка двери. И хвостик его задорно указывал вдоль стены. Я положила руку на стену. И на ощупь поняла, почувствовала, угадала, что между обоями и стеной есть еще что-то. И вряд ли это предыдущий слой обоев, который поленились отодрать от стен перед ремонтом. Я потихоньку начала отрывать первый лист. Медленно-медленно. Нежно-нежно, как только могла. Да, я уже поняла, что пестрые, полосатые, такие неуместные в этой комнате обои прячут что-то важное и испортить резким движением это неизвестное что-то никак нельзя. Что же там за ценность такая, что ее спрятали вот так? Никому же в голову не придет ощупывать обои. И тот, кто не работает с бумагой, не поймет, сколько здесь слоев. Я была мокрая насквозь от пота. Полосатые обои были приклеены каким-то особенным клеем, они отходили довольно легко и не оставляли следов на внутреннем слое. И когда мне удалось снять все обои со стены, я увидела, что комната Олы была обклеена картами. Картами Рионелы и ее окрестностей. Картами со множеством пометок. Как попасть в Северные холмы четырьмя способами, кроме известного мне. Как подняться к дворцу наместника, минуя все патрули и заставы. И как покинуть Рионелу, чтобы тебя никто не остановил.
Два года я искала Олу, ждала Этьена и прятала карты. Два года я жила, как маленький трусливый кролик, который вздрагивает от каждого шороха. С тетей я никогда больше не говорила ни про море, ни про то, почему нам запрещено знать о нем, ни о Северных холмах. В холмы я тоже больше не ходила. Карты лежали в мансарде, где жил Этьен. Я положила их туда, засунула в щель между шкафом и стеной, чтобы в случае чего, если за мной придут, как за Олой, я бы могла все свалить на Этьена. Все равно он больше сюда не вернется, и мы ничего не можем о нем рассказать. Ну, сдавали комнату какому-то художнику, ну так что с того?
Никто за мной не пришел.
Мне было душно и тесно здесь. В этом платье, в этом доме, в этом городе.
– Тетя, почему мы не можем уехать отсюда?
– Здесь наш дом, – ответила она просто.
– Но ведь уехать нельзя?
Уехать было нельзя. Это нам с первого класса долбили. Мы живем в лучшем городе, мы защищены высокими стенами от всего, что творится за пределами Рионелы, от варварства и распутства, нам дарована такая защита и множество привилегий за то, что мы, ценой жизни наших отцов и братьев, сдержали натиск дикарей, которые полчищами шли на страну с островов… Мы герои.
– Почему мы как пленники?
– Тшшш! Хватит, Элоис! Чем старше ты становишься, тем несноснее твои вопросы! То… море, то… ох! Все, хватит!
– А если я захочу уехать? Ну, вдруг?
– Ты прекрасно знаешь, что для этого нужно.
Нужно было специальное разрешение. Которое выдавал только сам наместник. Одному-единственному выпускнику школы в год. Если вдруг он захотел бы учиться в каком-нибудь другом городе, а не в процветающей, лучшей в мире Рионеле, где есть прекрасный университет, где вас научат всему-всему, что вы хотите знать и что может принести пользу нашему городу, который…
И так без конца.
– Но на самом деле – почему?
– Я не знаю.
– Они ведь впускают сюда, если очень-очень надо! И выпускают тех, кто приехал! Мама приезжала и уезжала, и Этьен…
– Господин Этьен, Элоис.
– Ну, господин Этьен. Почему нельзя уехать мне?
– Потому что ты живешь здесь! – разъярилась вдруг тетя. – Никто тебя не выпустит, ты собственность этого города, ты…
– Но я родилась не здесь! – закричала я в ответ. – Меня насильно привезли сюда, заставили тут жить! Я не их собственность! Я не хочу тут оставаться! Я родилась не здесь! Я не отсюда!
Это была истерика, конечно. Слишком много всего накопилось во мне, и вопросов, и страхов тоже. Тетя это поняла. Она крепко обняла меня, прямо связала своими объятиями, прижала к себе, и я долго рыдала в ее худое плечо, рыдала, рычала, выла и визжала. Она боялась, что меня кто-нибудь услышит. Мало ли. Потом я успокоилась. Икала от слез, и она принесла мне воды. Помогла умыться и уложила спать. Она сидела рядом со мной, гладила по волосам, пятно моих слез темнело на ее платье, и вдруг она спросила:
– Что ты помнишь из своего детства, Элоис? До того, как очутилась здесь?
Я прикрыла глаза. Что я помнила? О, очень многое! Они все удивились бы, если бы знали, как много я помню о себе до Рионелы! Я помню папу, веселого и бородатого, как он подкидывал меня в небо, я визжала, мама смеялась и просила не кидать слишком уж высоко, а то я легкая и меня может унести ветер. Я помню одну улицу, очень красивую, всю в зелени, на ней много фонтанов. Я помню маму, которая смотрит на папу с такой нежностью, что я не могу этого вытерпеть и бросаюсь к ней, чтобы и мне досталось немного ее любви. Ах, как много, много помню я! Помню и не хочу забывать.
Тете я говорю:
– Мы жили в каком-то красивом доме, в чудесном городе. Мне кажется, там всегда тепло, хотя так, конечно, не может быть. У нас на балконе цвели розы, мама поливала их по утрам из желтой лейки. По вечерам мы гуляли по такой широкой улице с фонтанами, и папа покупал мне яблоко в карамели, а мама… Ты плачешь? Тетя!
– Ах, Элоис! Как же я хочу, чтобы ты вернулась туда! Хотя бы ты!
Мама
– Где это случилось?
– В Хотталаре.
– Хотталаре? Где это?
– Старый южный городок на… далеко отсюда. Ваша мама отдыхала там. Но в ее завещании сказано, что ее следует похоронить на родине, в Рионеле. Поэтому ее привезут сюда. Я представитель госпожи Эверин Току по неразрешимым вопросам.
– Привезут? Кто привезет?
– Сторожевая служба города, госпожа Абелин. Все грузы проверяют, Рионела хорошо охраняется и…
– Моя сестра не груз! – вспыхнула тетя.
– Простите, госпожа Абелин, я крайне неудачно выразился и прошу вас простить меня. Дальняя дорога, нервотрепка на воротах…
Он был очень вежлив, этот господин Люк. Застегнутый на все пуговицы сюртук, приглаженные волосы, ровная щеточка усов. Говорил он тихим ровным голосом, и было видно, что ему не все равно. Он пришел утром, сразу после завтрака. Представился, попросил разрешения войти. Я увидела, что тетя почему-то сразу испугалась, будто почувствовала неладное. Может, это из-за сюртука. Такие носят представители разных министерств.
– Имущество вашего отца, госпожа Элоис, конфисковано, вы знаете, возможно? Его недвижимость, счета… Мы оспариваем это решение, и я уверен, что в скором будущем оспорим.
Я кивнула. Мне было все равно.
– Но кроме того, у вашей матери было независимое состояние. Которое полностью переходит к вам, как только вам исполнится семнадцать лет…
– Мне уже исполнилось. Месяц назад. – У меня почему-то в носу защипало и стало душно.
– Ну… в таком случае поздравляю вас, госпожа Элоис, вы богаты. Я перешлю вам все необходимые бумаги.
– А те… те, кто убил ее? Их ищут? – спросила я.
– Господин Джозеф… кхе… друг вашей матушки, подал заявление…
– Но вы не верите, что их найдут, да?
– Время сейчас очень неспокойное, госпожа Элоис.
Мы молчали.
– Кха-кхе-кх-кх, – вдруг закашлялся господин Люк.
Тетя Абелин и я посмотрели на него, и он, этот наглухо застегнутый маленький человечек, смутился. Я видела, что он усилием воли берет себя в руки, чтобы сказать нам то, что должен.
– Есть одна сложность, госпожа Абелин, госпожа Элоис. Довольно затруднительное обстоятельство. После смерти госпожи Эверин я, как доверенное лицо, разбирал ее бумаги. Завещание относительно наследства было составлено ею давно и хранилось у меня, и с ним не было никаких проблем, конечно. Однако в ее бумагах я нашел еще один документ. Весьма неожиданного содержания, если можно так выразиться. В каком-то смысле это и не документ вовсе, а записка… мне. Пожелание. Просьба. Я мог бы и вовсе не говорить вам о ней, учитывая обстоятельства. Но мы все очень любили Эверин, ее смерть потрясла весь город. Мне бы очень хотелось уважить ее, хоть это и связано с определенными рисками и вообще довольно странно, однако, учитывая ее характер…
Как занудно он говорил! Даже тетя не выдержала, прервала его:
– Где же эта записка, просьба или что там еще?
– Она со мной, – невозмутимо продолжил он. – Вам необходимо прочитать ее, но будет целесообразнее не брать вам в руки эту бумагу. Из соображений вашей безопасности. Все-таки мы в Рионеле.
Он достал из папки небольшой листок тонкой папиросной бумаги, весь исписанный мелким летящим почерком.
– В доме нет посторонних? Тогда я вам зачитаю.
Он откашлялся и начал читать: