Тамара Габбе – Быль и небыль (страница 22)
Позвал солдата к себе и говорит сурово:
— Разве ж можно без моего позволения эдакую тяжесть накладать? Будет тебе за грехи! Она три года лес понапрасну глодала, а ты ее три года при себе относи. Попомнишь у меня!
А солдат только рукой махнул.
— Это — что! — говорит. — Я ранцы-то на военной службе не такие носил. Мне эту, сухомослую, ничего не значит поносить.
А Смерть уж на закортышки ему села, оседлала, будто старую лошадь: неси да неси, как бог велел!
Обидно ему стало. А был он, надо правду сказать, солдат разухабистый, сердитый, постарелый, долго служил, всякого табачку понюхал.
Вышел он за райские ворота, отшагал с версту, видит — мост через речку. Сел на перила.
— Что ж, господи! Куды мне теперь спешить? Службу отслужил, жисть отжил, а Смерть за плечами. Понемножечку буду ходить да почаще отдыхать.
Вынул табакерку, только хотел нюхнуть, а Смерть из-за плеча выглядывает:
— Ты что, солдат, делаешь?
— Угощаюсь.
— А чем?
— А медком жуковским.
— Дай-ка и мне попробовать.
— Лезь, доставай — не жалко.
Она в табакерку, а он табакерку — щелк! И за голенище.
— Вот теперь, — говорит, — три года с тобой прохожу, три года тебя отношу, как бог велел. Кому, может, и тяжело, а нам — легко.
Она — стучаться, проситься, молиться. А он и не слушает.
Так и ходил полных три года. Смерть — при ём, а сами — живём!
Отходил, относил, приходит к богу в рай.
Спрашивает у него господь:
— А где же у тебя Смерть, служивый?
— При мне, господи.
Вынул табакерку, подает. А уж она там чуть пишшит…
Изумился господь.
— Вот так да! Попалась в крепкие руки! Это, видать, не то, что стариков да младенцев морить. Ну, ступай на землю, подкормись малость — там у меня нынче воспа. А ты, солдат, иди, куды хошь. Нельзя мне тебя у райских ворот держать: своеволен ты, брат.
Пошел солдат к себе на деревню, пожил малость, и скучно ему стало. И стар-то он, и спину-то у него ломит, и ноги-то гудут, а ходить за ним некому. Один, как перст. Да перстов-то, небось, десять, а он и вправду один.
Вот и взмолился он к богу-то:
— Господи! Хоть бы ты мне Смерть поскорей послал.
Услышал господь молитву, посылает к нему старуху:
— Ступай, умори своего солдата!
А она нипочем не идет.
— Нанюхалась я, — говорит, — солдатского табаку жуковского. Будет с меня.
— Да ты чего боишься, старая? Сам ведь зовет.
— А ежели с умыслом?
— Какой уж тут умысел! Он чуть живой — сама погляди.
Поглядела она, видит — правда. Взяла косу, пошла. Кралась, кралась, шаг шагнет, два назад отойдет, совсем истомила солдата.
Наконец осмелилась, взмахнула косой, и подкосились у него ноги. Помер.
Помер и сейчас является на тот свет. И пекло перед им открыто, да и рай не на замке.
— Ну, говори, солдат, куда тебя определить? В рай, небось?
А уж ему не в первый раз.
— Как тут у вас, — говорит, — все по-прежнему?
— По-прежнему.
— Стало быть — ни вина, ни табаку?
— Ни вина, ни табаку. Боже упаси!
— Ну так уж не прогневайтесь, этот мне рай — не рай! Как тут у вас в пекло пройтись?
— А вон — налево.
Пошел он налево.
— Вино держите?
— Пей, сколько душа просит.
— Вот где мое место! А табак?
— Хоть нюхай, хоть кури — отказу нет.
— Вот где мое место!
Поворотился он тут по-солдатски, похозяйничал.
— Тут вот, — говорит, — в этом углу койку мне становите. А сундучок вон туды! Да чур у меня! Не галдеть, не шуметь, не безобразничать! Я человек отставной, престарелый! Слушайте меня — я худому не научу.
И стал он их кажный день уму-разуму научать.
И то ему не в лад, и другое невпопад. Топят не жарко, метут не чисто.
Тесно стало от него чертям.
— Как бы, — говорят, — избавиться нам от этого старика, чтобы назад не воротился?
Думали, думали, ничего не придумали. Да на ихнее счастье кипел у них в котле барабанщик один. Тоже военный человек — с хитростью.
Послушал он ихние разговоры и вызывается.
— Я, — говорит, — его отсюда выведу. Только уговор лучше денег — сам с ним уйду.
Обрадовались черти.
— Уходи, сделай милость! Да уведи с собой подлеца!
Вот ночью улегся старый солдат на боковую, а барабанщик вышел за ворота с барабаном, да и ударил в обе палки.