Тальяна Орлова – Распутье (страница 13)

Мы не включали свет, но фонарь перед окном без штор был беспощаден – он делал все вокруг одинаково серым. Единственным ярким пятном оставались рыжие волосы Анфисы. Мы сидели втроем на матрасе и пялились на этот фонарь, как в экран телевизора. Женщина упорно называла меня «карамельной фрёй», что бы это ни значило. Но неожиданно за ней подхватил и Коша:

– Два глотка, фря, не сломаешься. У тебя трясучка не проходит.

Скосила на него глаза, но поняла, почему и он так называет – нет причин афишировать, кто я такая. Я резко выдохнула, но разведенный спирт все равно бил в нос. Зато история Анфисы в третий раз уже звучала смешнее:

– Я им сразу сказала, что группен по другому тарифу! Но они обдолбанные все, мама не горюй. Я нашим-то маякнула, чтобы выручали. Ну ничего, думаю, я тебе сейчас немного прикушу, чтобы знал, как честных давалок обижать. А другой ко мне сзади начал пристраиваться – вот у меня челюсть и свело. Кровищи, криков, полный пиздец, а таймер на секунды. Но ребята вовремя дверь вынесли, я даже по роже не успела прохватить. И чинно объясняют, что сами клиенты виноваты. А этот, который о мои зубы покалечился, оказался сыном какой-то шишки! А я их что, по форме яйцев различать должна?

Я завалилась на ее плечо, смеясь уже до слез. Она похлопала меня по лбу, продолжая:

– Иван Алексеич тоже чуть от хохота не помер. А потом давай ругаться – дескать, могла бы и по форме яйцев, у него и без меня проблем дохера. Сюда отправил – отсидись, говорит, мы уладим и тебя потом в другое заведение переведем. А здесь уже Котя сидит. Тоже, наверное, какой-то шишке хер обгрыз. Только пока не признаётся – но ничего, за пару дней сдастся!

Спирт подсказывал, что Иван и проституток крышует, а работа у девочек без такой крыши – просто ад. Про моего мужа Анфиса упоминала несколько раз – с подчеркнутой благодарностью и настоящим уважением. Хотя ей ли было на его понимание рассчитывать? Сам главный в ее вопрос вмешался и справедливо разрулил. Коша ни в чем признаваться не спешил, потому Анфиса треснула по кружке снизу:

– Давай-давай, фря карамельная, тару-то не задерживай!

На мой вкус, она была умопомрачительной в своей целостности. У нас на троих была одна кружка и одна металлическая миска, в которой умелица умудрилась сварить макароны. Из магазина ночью еще и печенья принесла. У Анфисы наблюдалась такая бешеная энергетика, что она будто сразу стала хозяйкой дома, затмив нас с Кошей вместе взятых. Они здесь вдвоем уже четвертые сутки находились и точно не собирались скулить от скудного быта. И мне в такой компании скулить было стыдно. Мой телефон пропал во время гонки, но меня заверили, что когда закончится срок отсидки – нам непременно сообщат. Притом Коша еще и многозначительно глянул в мою сторону, словно подразумевая с иронией: «Про нас еще могут забыть, а вам-то, Елизавета Андреевна, точно сообщат».

Меня первой уложили спать. По полу сильно дуло, я радовалась хотя бы единственному матрасу. И когда алкоголь начал выветриваться, меня снова затрясло. Хребет мне куртку захватить не позволил, а в квартире не нашлось даже драного пледика. Черная полоса невезения началась, в нее даже отключенное отопление вписалось гармонично. Я стянула с гвоздя на стене Кошину кожанку и попыталась пригреться под ней.

Они вдвоем пили на кухне – не шумели, но все равно слышно из-за тонких стен. И этот день для меня стал открытием во многих вопросах. Кроме трудных будней проституток, я была посвящена и в другие тайны: к примеру, Коша – все-таки не бесполое существо. Они, наверное, думали, что я крепко уснула, потому и не обращали внимания на невольную подслушивательницу.

Анфиса приглушенно смеялась. Похоже, и Коша смеялся, что-то ей нашептывая. Теперь и понятно было ее нежное к нему обращение – они с «Котей» так и коротали свое заточение до моего появления в квартире, я им не стала помехой.

– Тщ-щ, – Коша ее будто успокаивал необычным для себя веселым тоном. – У меня где-то в кармане были, я сейчас.

Он вошел в комнату, застыл передо мной, потом присел и вынул из кармана куртки пачку презервативов. Изобразить крепкий сон мне не удалось, а жмуриться я посчитала совсем уж глупым, потому приоткрыла глаза. На нем не было футболки, и получилось, что я вперилась взглядом в его голый живот. Поджарый, с едва заметной полоской, уходящей вниз. Наверное, женщины, которые его плохо знают, находят Кошу сексуальным.

– Тщ-щ, – он повторил мне тем же тоном. – Спите, Елизавета Андреевна.

Странно, что не опостылевшая «фря». Ответила едва слышно:

– Сплю. Не стесняйтесь.

– И не думали.

Он так же бесшумно встал и вернулся на кухню, не забыв снова прикрыть за собой дверь. И опять глухие смешки, шепот, ерзанье, а потом ритмичные стуки стола о стену. Анфиса вскрикнула, но снова чей-то смех перекрыл внахлест непонятную сумятицу. Я зажала нижнюю губу зубами. Неловко как, хотя мне-то чего смущаться? Не невинную девочку он там трахает, и она отдается не невинному мальчику. Там, на грязной кухне полтора на полтора, ангелов не водится. Ритмичный стук стола тому доказательство. Взрослые люди нашли способ скоротать пустое в ожидании время, ничего экстраординарного. Но меня смущало.

Интересно, он ей за это заплатит, или крыше дают просто так, наподобие «налогов»? И она всегда с клиентами так сдавленно постанывает на каждом толчке? Это отработанный маневр, или выходит непроизвольно? Интересно, а Коша ее целует или отстранен, как обычно? Он, наверное, в сексе теряет свою непроницаемую маску. Возможно, вообще на себя не похож. Но предполагаю, что он совсем немного жесток, агрессивен. Или он закусывает губу так же, как я сейчас?

Они продолжили в ванной, я только после их перемещения смогла задремать. Но под утро меня колотило от холода. Я даже не сразу поняла, что проснулась от шепота Анфисы, пытаясь сжаться еще сильнее.

– Девка-то наша совсем замерзла. Ну, фря, ты совсем изнеженная, что ли?

– Так грей, – тихо отозвался Коша. – Не я же. Моя задача, чтобы она живой отсюда вышла, но не я в ее карамельности виноват.

Она обняла меня сзади, с силой притянула к себе, растирая под курткой плечо. И выдохнула с запахом алкоголя:

– Сука ты, Коша. Кобель, конечно, но такая сука. Без сердца жить тоскливо.

Я невольно улыбнулась ее определению. Вот а в Анфисе какой дефект? Ведь однозначно хороший человек, из нее душа поверх оболочки прет. И почему себе такую работу выбрала? Дело и в моральности, в необходимости еженощно через себя переступать, и в риске – даже в элитном эскорте девочки рисковали нарваться на неприятности, а уж обычную проститутку завтра могут в подворотне найти с перерезанным горлом. Но Анфиса будто через себя и не переступает, есть такие люди, которых вокруг меня – каждый первый. Генетикой или злой судьбой в них заложена страсть к саморазрушению, вот они только такие пути и выбирают… Не «они» – и я с ними.

Пижона я возненавидела. Он на следующий день заскочил к нам и забрал Анфису, а мы оба не хотели ее отдавать. Оказалось, что ее проблемка уже улажена, а с Кошей Пижон совсем недолго пошептался. Вернул сотовый и покачал головой в ответ на какой-то вопрос, после чего Коша выругался. На меня сподручный даже не глянул – вероятно, извиняться не хотел, что меня пока не забирает. А означать это могло только одно: в доме неспокойно, у Ивана серьезная бойня, потому мне стоит оставаться здесь – в неуюте и безопасности. Почему не дергают Кошу, когда с врагом определились, совсем непонятно. Но по его хмурому взгляду, когда за Анфисой и Пижоном захлопнулась дверь, я догадалась – вполне возможно, одну меня оставлять никак нельзя, вот и выбрали самую дрессированную собаку из всей псарни.

От этой мысли холод пробежал по спине – так нам вдвоем тут еще сколько куковать, если я не ошиблась в предположении? А потом другой волной, уже ледяной – нам тут без Анфисы куковать? Да она ж единственная, кто в нашу компанию жизнь вдыхал! И Коша придерживался той же мысли:

– Лучше бы хавчика привез, чем наши ресурсы забирать.

Я не ответила. Здесь даже телевизора не было, ни одной газетенки, которую можно было бы почитать. Я сидела на матрасе и пялилась на фонарь за окном, ожидая, когда он загорится. Загорелся. Веселее не стало. А если неделю здесь сидеть придется? А как насчет двух недель? А как люди годами в тюрьме с ума не сходят? Вот так сидят и думают о своем поведении? Думала и я. Но ничего надумать не могла, мысли, наоборот, будто заморозились и больше не шевелились.

– Пора поесть, Елизавета Андреевна.

Коша всунул мне в руку единственную миску с плотным комком макарон. У Анфисы вчера получилось это же блюдо намного лучше.

Если между фразами делать длинные-длинные паузы, то они займут больше времени – фразы, в смысле. Тишина может и раздавить, а у нас всего несколько патронов – их надо расходовать экономно, чтобы не истратить быстро, но вовремя отпугнуть тишину. Потому я вначале поковырялась в ужине, потом позалипала на фонарь и лишь после отреагировала:

– Я теперь снова Елизавета Андреевна? Перестала быть фрёй? Что это слово вообще значит?

Коша скорее всего уловил основное правило игры, потому тоже ответил не сразу – целых десять минут наблюдал за фонарем. И когда заговорил, то ли вообще забыл о вопросе, то ли не собирался поддерживать именно эту тему: