Такаббир – Трон Знания. Книга 1 (СИ) (страница 46)

Адэр смотрел в черные глаза как в зеркало. Видел себя изнутри и снаружи и искал в себе силы отвернуться — отражение не нравилось: с виду он этакая заумная ехидна, а душа трясется зайчонком.

— Я не боюсь смерти в глобальном смысле слова, мы все когда-нибудь умрем. Но не хочу умирать долго и мучительно. И если мне суждено умереть сегодня, хочу, чтобы смерть была мгновенной.

Снаружи послышались шаги.

— Это за мной, — сказала Малика и поднялась. — За вами придут, когда стемнеет. Днем пещерные крысы не нападают на людей.

Адэр схватил ее за руку:

— Постой. — Сжал прохладные девичьи пальцы. — Обещаешь за мной вернуться?

— Обещаю.

— Я буду ждать.

Когда Жердяй вывел Малику из лачуги, Адэр уткнулся лбом в согнутые колени и обхватил руками голову.

***

Малика все поняла.

Скользнула взглядом по ленивым пенным облакам. Мун говорил, что облака бывают глубокого белого цвета, а небо — ярко-синим, бирюзовым, лазурным или серебристо-голубым.

Посмотрела на солнце, зависшее над горной вершиной, похожей на горлышко бутылки. Говорят, что цвет солнца зависит от высоты над горизонтом. Интересно, какое оно сейчас?

Конечно же, Малика, как и любая другая незамужняя моруна, различала цвета, но видела мир сквозь мутную пленку, которая странным образом делала краски бледными, тусклыми, будто разведенными грязной водой, и при этом не искажала четкость и резкость окружающей картины. Лишь познав плотскую близость с любимым и любящим мужчиной, моруна постигает все разнообразие цвета и его великую силу.

Взор Малики перескакивал с костра на горы, с торчащего из расщелины кустика на шумную стайку пичуг. Она старалась сохранить в памяти все размытые краски без оттенков. Скоро она погрузится в серый мир, ибо принесет себя в жертву. Только так она сможет отомстить.

Жердяй толкнул ее:

— Пошла!

Малика вдохнула соленый воздух и направилась к бандитам, сгрудившимся возле крайней хибары.

Внутри вдоль стен лежали горбатые тюфяки, валялись рваные одеяла и грязное тряпье. На перевернутой бадье сидел седой ребенок.

— Уйди, Вайс, — попросила Малика.

Мальчуган сполз на землю, втиснулся в угол и сжался в комок.

Хлопнула дверь. В хибаре сгустился и потемнел воздух. Малика повернулась к мужикам.

Молчат и прерывисто дышат. Глазеют слащаво, с вожделением. Жердяй облизнулся, покосился на пижона в кепке и алом платке на шее. Лысый голодранец с прыщавым лицом сплюнул через губу. Хлыст толкнул локтем Осу. Оса кивнул человеку в брезентовом плаще и капюшоне, скрывающем лицо.

Пока похотливая братия, удерживаемая силой взгляда, робела — переминалась с ноги на ногу, пыхтела и потеряно мялась, — Малика считала. Шестеро… Один остался возле лачуги Адэра. Двое возле расщелины сторожат невольников. Один на вершине утеса. Наверное, еще двое засели где-то на подступах к лагерю. Итого двенадцать. Значит, достаточно четверых, чтобы они перегрызли остальным глотки.

С двумя будет покончено здесь же, в этой лачуге. Следующими будут сторож Адэра и надзиратели горемык. Затем испустят дух караульные. Тот, что дежурит на утесе, вероятнее всего, бросится в бега. Возможно, его преследование затянется на всю ночь. Ближе к утру эти четверо передерутся. В конечном счете, останется один. И на рассвете она убьет последнего.

К полудню они с Адэром доберутся до «Рискового». Вечером она вернется сюда, чтобы привести в исполнение свой смертный приговор. Только бросится не в море, а на самую острую скалу. Она сама остановит свое сердце, ибо совсем скоро все ее чувства умрут, и исчезнет смысл бытия.

Ей суждено пробыть в сером мире всего лишь сутки. Сутки из двадцати двух лет — вычет невелик. А значит, жизнь прошла не зря.

Оса похрустел пальцами, склонил голову к плечу. С показной бравадой приблизился. Попытался растянуть рот в ехидном оскале, но так и замер, приоткрыв изреженный ряд желтых зубов.

— Не смотрите ей в глаза! — гаркнул человек в плаще. Подскочил к Осе, оттолкнул его в сторону. — Не смотри ей в глаза!

Слишком неожиданным и сильным был удар в лицо. Всхлипнув, Малика отлетела назад, затылком впечаталась в стену и стекла на пол. В ушах загудело.

«Твою мать…» — «Какого хрена…» — «Бурнус! Совсем сдурел?»

— Это моруна, — произнес человек в плаще и опустился перед Маликой на корточки.

— Брось, — насмешливо проскрипел Оса. — Моруны все сдохли.

Бурнус скинул капюшон. Смоляные волосы, правильное, с тонкими строгими линиями лицо, серые, как сталь, глаза, черные брови вразлет. Перед Маликой сидел ветон — представитель древнейшего народа Порубежья.

— Хотела обуть нас на обе ноги? Не выйдет, — процедил он сквозь зубы и бросил через плечо: — Отвечаю. Такая, как она, свела моего прадеда в могилу.

— Хватит лясы точить, — возмутился прыщавый голодранец. — Хочешь быть первым — давай. Не задерживай очередь.

— Стадо идиотов, — прошептал Бурнус и поднялся. — Моруны превращают мужиков в рабов. Вы хотите стать ее рабами?

Бандиты переглянулись.

— Сказки все это, — проговорил Жердяй. — Не встает на девку, отвали.

— Моруну нельзя брать против ее желания, — встрял в разговор пижон с платком на шее. — Слышали о проклятии?

— И ты отвали, — выпалил Жердяй.

— И отвалю, — огрызнулся пижон и вышел из лачуги.

— Я слышал, что у морун светлые волосы, — сказал прыщавый голодранец.

— И бледная кожа, — добавил Хлыст.

— А глаза? — спросил Бурнус.

— Ну, черные. И что? — Хлыст пожал тощими плечами. — У нас в «Горном» баба жила. Вот у той глазищи были, похлеще этой. Муженек топором ее искромсал. Значит, не раб.

— Значит, не моруна, — отрезал Бурнус.

— Да разве ж баба лежит как стелька, коль не по желанию? — прогнусавил прыщавый.

— И то верно, — согласился Оса. — Девка ждет, а мы яйца парим.

— Ага, ждет, когда ты вдуешь, — вставил Бурнус. — Если уж проклинать, то наверняка.

Хлыст навис над Маликой:

— Эй! Шалава! Рассуди нас с братками — ты моруна или нет?

Прыщавый почесал в паху:

— Так она тебе и скажет.

— Брехня все это, — обозлился Жердяй. — Нет морун и баста! А если у вас кишка тонка, не мешайте. — За лодыжки оттащил Малику от стены. Навалился сверху. — Да что ж ты трясешься? Неужто под мужиком не была?

Малика запрокинула голову. Мальчишка, глядя на нее, беззвучно шевелил губами.

— Вайс! Отвернись!

Жердяй заерзал, втискиваясь между ее ног:

— Дурочка… расслабься.

— Сынок! Отвернись! — взмолилась Малика.

Жердяй оттянул ворот ее платья, уткнулся носом в шею:

— А пахнешь-то как! — Лизнул. — Ах, ты ж, моя сладость. — Прижался щекой к ее груди. — Сердечко бьется… — Заскользил пятерней по ноге Малики, приподнимая подол платья. Выдохнул: — Ох, ты ж, Боже мой…

Скрипнула дверь.

— Я вспомнил! — прозвучал от порога голос пижона. — На спине моруны должны быть письмена.

— К черту письмена, — простонал Жердяй.