Такаббир Кебади – Трон Знания. Книга 4 (страница 43)

Безудержный страх гнал её в лагерь. Слыша за спиной детский смех, Малика боялась оглянуться и убедиться, что она сошла с ума. Влетев в шатёр, выбросила за порог кувшин с благовониями. Это всё Хёск…

Глава 17

***

Процессия кружила по пустыне, обходя города стороной. Когда вдали появлялись дома или крепостные стены — барабанный бой замедлял темп, и машины устремлялись в селения, чтобы пополнить запасы воды и провизии.

Во время коротких дневных привалов, необходимых скорее лошадям, чем людям, обязательно возводился шатёр для хазира. В присутствии Иштара воины походили на каменные глыбы. Стоило ему скрыться в палатке, как воины превращались в обычных людей: перекидывались фразами, занимались лошадьми, чистили клинки или просто сидели на песке.

Нередко привалы устраивали возле иссякших водоёмов — Живая Пустыня была живой благодаря цепи оазисов. Однако в это время года озёра походили на лужи, увядшая растительность вызывала чувство скорби. Природа замерла в ожидании сезона штормов. Кое-где в Лунной Тверди скоро пройдут обильные дожди, они напитают водой подземные реки, а те в свою очередь оживят райские уголки.

Днём нещадно палило солнце. Покачиваясь в паланкине, Малика смотрела на покрытых испариной лошадей, блестящих от пота всадников и понурых стражей. Драго — полуветон — привык к прохладе лесов и гор. Мебо — полуклим — нуждался в живительной влаге земли. Тяжелее всех приходилось Луге — сыну ветона и ориентки, — чьи лёгкие требовали морского воздуха. Луга хрипло дышал, кашлял и с трудом переставлял ноги. Его щёки ввалились, а некогда смуглое лицо приобрело землистый цвет.

Воду экономили, но это не касалось Малики. На стене паланкина висел кожаный бурдюк, по виду напоминающий большую резиновую грелку. На привалах воины устанавливали за барханом или в скудных зарослях бочку с водой для купаний шабиры. Выливая на себя ковш за ковшом, Малика думала о стражах. Она не могла поделиться с ними питьём, не могла смыть пот с их тел или попросить выделить Луге коня — этим она растоптала бы их достоинство.

Люди экономили провиант, и это касалось всех. Перед ночными ритуалами не ели целый день. Во время переходов завтракали и ужинали лепёшками, сыром и фруктами. Однако в такую жару от голода никто не страдал.

Экономия не касалась лошадей. Машины были загружены не только бочками с водой, но и мешками с ячменём и кукурузой. Малика думала, что кони питаются овсом, а Иштар объяснил, что овёс является чересчур горячительным кормом. Лошадей поили перед восходом солнца, кормили после заката и ни в коем случае не выпускали пастись в оазисах — там, по словам Иштара, во время засухи росли ядовитые для животных кустарники и травы.

Знойные дни сменялись холодными ночами. Лёжа в шатре, Малика куталась в одеяла и никак не могла согреться. Выходила наружу и, запрокинув голову, смотрела в звёздное небо. В Грасс-дэ-море день только подходит к концу. Сидя в кабинете, Адэр разбирает документы. Возле камина лежит Парень, но он не спит. Ждёт, когда хозяин закончит возиться с бумагами и поведёт его на прогулку по заснеженному городу. Вот бы ей к камину…

Ритуалы проходили в местах, где произошло то или иное историческое событие, ставшее предпосылкой для принятия незыблемых законов. Почти все святые места располагались в «чистом поле». Как их находил Хёск — одному Богу известно. Возможно, ориентировался по звёздам, а может, просто для галочки кричал в небо.

Перед ритуалами Малика выслушивала рассказы, больше похожие на жуткие легенды. Так она узнала о трагическом эпизоде из жизни Ракшады. Её пятнадцатилетняя дочь сбежала с любимым. Тот натешился и бросил девушку в пустыне. Ракшада нашла труп дочери, разодранный стервятниками.

В это верилось с трудом. Ракшада — дева-вестница, жена хазира, душа и сердце основателя государства. И какой-то сопляк посягнул на честь их рода?

После этого происшествия появился ряд законов. Одним из них был установлен возраст полового созревания девушек — тринадцать лет. Возраст, когда дочери ещё покорны, когда ещё не думают о побегах. Возраст, позволяющий ракшадам забирать девочек из семей и лепить из них жён и наложниц исходя из собственных предпочтений и потребностей.

Выслушав историю, Малика хотела отказаться от участия в ритуале. Такие законы придумал мужчина, но никак не мать, даже похоронившая дочь. Так к чему этот спектакль с взыванием к душе девушки? Если её душа и поселилась на месте смерти тела, то она не жалеет о любви. Она жалеет, что поспешила, поверила, доверилась и не дождалась родственной души. Теперь ракшадки вообще не знают, что такое любовь. И ракшады не знают. Обделённый Богом народ…

Малика не решилась унизить Иштара отказом. Всю ночь проходила с ним вокруг воткнутых в песок факелов, а на рассвете возненавидела пустыню. Пустыня такая же бескрайняя, такая же коварная внутри, а снаружи опрятная, как и людская ложь.

Следующее святое место выбило Малику из колеи. Придерживая полог шатра, она наблюдала, как воины стреноживают коней, как Хёск бродит взад-вперёд, выбирая «арену» для оргии, как стражи, стоя в тени машины, обмениваются жестами — единственный способ побеседовать, не зная шайдира.

Малика посмотрела в сторону палатки Иштара и обмерла. Там лежали люди: полуобнажённые тела покрыты язвами, пальцы на руках сведены судорогами, неестественно выгнутые шеи вот-вот переломятся у основания черепа.

— Сюда! — крикнула Малика и побежала к шатру.

Желая убедиться, что воины её услышали — оглянулась. Они услышали, но почему-то не сдвинулись с места. Малика повернула голову и споткнулась — люди исчезли. Она сходит с ума?

Сопровождаемая настороженными взглядами, Малика вернулась в шатёр и просидела там до темноты. Неужели Хёск снова что-то подсыпал в воду? Когда он успел? Последний раз она пила утром, в паланкине. Потом Хёск сообщил об очередном ритуале, и воин забрал её бурдюк, чтобы избавить шабиру от соблазна сделать хотя бы глоток.

Или всё дело в благовониях? К седлу каждой второй лошади был привязан кувшин, испускающий пряный запах имбиря. Но почему он не действует на воинов и стражей, а у неё вызывает галлюцинации?

Или причина помутнения рассудка кроется в пустыне? А может, это не помутнение, а всего лишь мираж — мнимое изображение отдалённых предметов. Отдалённых! А люди лежали от неё в нескольких шагах. Их пальцы, сведённые от боли, подрагивали. При глотании судорожно дёргались кадыки, над язвами роились мухи.

Услышав зов Иштара, Малика покинула шатёр. Боясь посмотреть в сторону его палатки, выслушала очередную трагическую историю, которая произошла незадолго до смерти дочери Ракшады. Первым погиб её старший сын. Погиб здесь, где воины и барабанщики образовывают круги, а Хёск, стоя в центре, прочищает горло.

Сын Ракшады был командиром отряда. В ту пору в походы вместе с воинами отправлялись женщины — стирали, готовили, помогали снять усталость и напряжение. Во время одного из привалов воины не поделили девицу. В разгаре драки сыну Ракшады вспороли живот. После похорон убитая горем мать приказала казнить весь отряд: «Воины — это зеркала. Нет командира — нет отражений».

Позже Ракшада произнесла речь, суть которой заключалась в следующем: «У мужчины может быть столько женщин, скольких он сможет прокормить. Ему запрещается брать женщину, которая познала другого мужчину. Перед первым соитием со своим господином девушки должны подвергаться ритуалу Чести и обязаны жить изолировано от мира».

За ненасытную похоть мужчин Ракшада наказала женщин. Наказала на пять тысяч лет, и неизвестно, когда они вырвутся из рабства.

Малика перестала что-либо понимать. Под бой барабанов и завывания Хёска плелась за Иштаром, не соображая, что происходит. Рассеянно смотрела на людей, умирающих в пяти шагах от неё. После ритуала несколько часов лежала в палатке в состоянии полной прострации. Ко всему безучастная забралась в паланкин. А вечером, машинально вылив на себя ковш воды, посмотрела по сторонам — где это она?

Малика думала, что в её жизни уже никогда не будет таких ужасных ночей, какие она провела в лачуге, наблюдая за вздёрнутым на цепи Адэром. Он бредил, а она целовала его в лоб и просила потерпеть. Тёрлась о его щёку щекой и убеждала, что скоро все страдания забудутся как кошмарный сон.

Эту ночь, вышагивая вокруг шатра, Малика так же убеждала себя, что провалилась в сновидение. От неё ничего не зависит, и ничто не должно волновать. Скоро она откроет глаза, увидит ветонский кряж, и страхи рассеются как туманные тучи.

Утром Хёск разрешил попить воды, но запретил завтракать — после недолгого перехода предстояло провести ещё один ритуал. Малика не сдержала стон. Она барахталась в своём угнетённом состоянии и надеялась, что в запасе есть хотя бы пара дней, чтобы взять себя в руки.

Ближе к полудню процессия двинулась по высохшему руслу реки. Песок здесь был плотным, пологие берега казались прочными, и барабанщики задали более быстрый темп. Если бы не паланкин, вынуждающий воинов сдерживать движение — всадники пустили бы лошадей вскачь.

Вцепившись в подлокотники кресла, Малика смотрела на песчаный берег. Там появлялись и исчезали каменные башни, крепостные стены, дома. Видения были размытыми, зыбкими.