Такаббир Кебади – Белая Кость (страница 5)
Осеннее утро ленилось заглядывать в рощу. Деревья тонули в сером полумраке. Пожухлые листья колыхались на ветках, как клочья парусов на искривлённых мачтах. Из мглы, скрывающей дно оврага, торчали поникшие метёлки травы.
Знахарка закопала одеяльце за лачугой, похоронила единственную вещь, связывающую ребёнка с его коротким прошлым. Спрятала лопату под крылечко. Очистив кофту и юбку от цепкого репейника, прислушалась.
Через рощу проходила граница между земельными владениями трёх лордов. Она петляла между оврагами, зигзагом бежала по склонам холмов и делила поляны на неравные части. Не утруждая себя изучением ориентиров, крестьяне собирали хворост — единственно доступное беднякам топливо — где придётся. Встречи мужиков и баб из разных деревень нередко заканчивалась жестокой дракой. Одни считали, что этот хворост лежит на земле их хозяина, другие утверждали обратное. После побоища стражники, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, наказывали тех и других поркой. Бесконечные жалобы и прошения утомили лордов, и они приказали прорубить просеку, кривую и петляющую, как граница. Так появилась дорога, по которой часто проезжали всадники, громыхали телеги и кареты. Сейчас ветер донёс натужный скрип деревянных колёс, бряцанье доспехов и отголоски приказов. Войско? Кто-то собрался воевать?
Знахарка постучала башмаком о башмак, стряхивая комочки земли, и вошла в лачугу. Младенец кричал во всю мощь своих маленьких лёгких. Старуха видела, как содрогается его тельце, замотанное в шерстяную тряпку. Уголок ткани закрывал искажённое личико и приглушал крики. После ритуала успокаивать малыша было бесполезно. Дай ему сейчас воды или молока, он подавится, изойдёт слюнями и пеной, но плакать не перестанет.
Покинув жилище, знахарка прижала свёрток к груди и двинулась вдоль оврага, зыркая по сторонам. Она не боялась встретиться с крестьянами. Они её не тронут. Почти все бегают к ней тайком за снадобьями и костерят почём зря новую веру. А вот стражники заинтересуются, откуда у неё ребёнок и куда она его несёт. С ними-то старуха и боялась столкнуться.
На небо выползло мутное солнце, однако в роще светлее не стало. Кроны деревьев сплетались, между стволами лохматились кусты. В воздухе появился запах сосновой смолы и хвои, предупреждая о том, что до Глухого леса рукой подать.
Знахарка пошла быстрее, уже не высматривая в просветах силуэты всадников и не пытаясь услышать храп лошадей. Глухой лес пользовался дурной славой, стражники объезжали его десятой дорогой.
Внезапно роща закончилась. Только что деревья стояли стеной, и вдруг — открытое пространство, на котором ничего не растёт. Летом ржавая земля дымится и в руке рассыпается как пыль, а зимой превращается в непроходимое болото, не покрывается ни снегом, ни льдом. Местный люд поговаривал, что если в этом месте копнуть поглубже, то можно провалиться в предбанник преисподней.
С другой стороны пустыря зеленел густой труднопроходимый лес, названный Глухим. Существовало поверье, что этот лес оглох от крика детей — больных, инвалидов или просто ненужных, которых когда-то приносили сюда из близлежащих деревень и оставляли на съедение зверям.
На опушке, под крайними соснами, виднелся шалаш из еловых веток.
Знахарка замерла. Здесь, в роще, её защищали духи рода. О духах, обитающих в Глухом лесу, она ничего не знала, но чувствовала их силу. А ещё старуха боялась отшельницы, пожилой женщины с измождённым лицом и взглядом мученицы. В жару и холод она носила чёрное платье и чёрный платок и никогда не разводила огонь, чтобы согреться или приготовить еду. При встречах они обменивались одними и теми же фразами и расходились. Единственное, что их связывало, это отказники.
Отшельница появилась из шалаша и двинулась через пустырь. Перед рощей остановилась:
— Принесла?
Знахарка вышла на открытое пространство:
— Принесла.
— Тебе он нужен?
— Он никому не нужен.
Положив свёрток с малюткой на землю, знахарка сняла с шеи шнурок с ножом, повернулась к ребёнку спиной и провела позади себя на земле черту.
Отшельница забрала у неё нож и вложила ей в ладонь две серебряные монеты.
Знахарка не оглядываясь скрылась за деревьями. Она не знала, какая судьба уготована малышу, и никогда не задавала вопросов, понимая, что не получит ответов. Всякий раз, принимая деньги, убеждала себя, что творит добро.
Проводив старуху взглядом, отшельница надела шнурок с ножом на шею и сгребла малыша в охапку.
Глухой лес… Ягодные и грибные поляны, малинники и орешники, поваленные бурей деревья и кучи хвороста — даже замерзая и голодая, люди ни к чему не прикасались. Домашняя скотина сюда не забредала. Бродячие собаки в чащобу не забегали. Лошади несли всадников в обход без всяких команд, шпор и плетей.
Лорд, на чьей земле рос этот лес, время от времени порывался его вырубить, но не мог заставить мужиков исполнить его волю. Они падали ему в ноги и просили пощадить. Тогда лорд привёз дровосеков издалека. Но те наслушались рассказов крестьян и сбежали. Люди боялись проклятия лесных духов, стоящих на защите душ убиенных детей. Даже священник со своей новой верой не сумел их убедить, что нет никаких духов. Более того, он взял топор и в одиночку отправился на вырубку, желая подать пример. Вскоре вернулся. Усевшись на скамью в таверне, залпом выпил кружку хмельного вина и пробормотал: «Ну его к дьяволу…»
В Глухом лесу было тихо как в могиле… В кронах не шумел ветер. Не скрипели стволы. Под ногами не хрустели ветки. Отшельница смотрела, как с куста на куст перелетают молчаливые стайки птиц. Как дятел бесшумно долбит дерево. Сбоку мелькнули тени: олень с оленёнком перепрыгнули через безмолвный ручей. Приподнимая уголок тряпки, она видела открытый рот, напряжённые губы, красное от крика лицо и крепко зажмуренные глаза, но не слышала плача ребёнка. Отшельница могла запеть или что-то сказать, но не делала этого — голос не прозвучит ни в её голове, ни в ушах. Глухой лес делал всех живых существ абсолютно глухими.
У зверей и птиц было острое зрение и до предела развитое обоняние. Они не покидали леса, потому что за его границами раскинулся другой, враждебный мир, способный убить их малейшим шорохом.
Чаща впереди поредела. Отшельница замедлила шаг, готовясь услышать крик младенца, шум ветра… Плач чуть не разорвал ей ушные перепонки. С усилием сглотнув, она посмотрела на посиневшего младенца — звук собственного голоса напугал его и причинил ему такую же боль, как и ей — и вышла к Слепой лощине.
Такое название узкая долина с пологими склонами получила после чудовищного исторического события. Давным-давно, зимой, здесь произошло грандиозное сражение. Вражеское войско захватило в плен тысячу воинов, их ослепили и бросили. Истекая кровью, испытывая кошмарную боль, замёрзшие, голодные — воины были обречены на мучительную смерть. Командир приказал им выстроиться на дне лощины, плечом к плечу. Переходя от одного к другому, целовал их по-братски и перерезал им горло. Оставшись один, он вспорол себе живот.
Король Шамидана велел построить на краю лощины дом для плакальщицы. За хорошую плату она должна была каждый день перечислять имена погибших и скорбеть. Прошло несколько веков, короли забыли о плате, а плакальщицы, сменяя друг друга, продолжали оплакивать воинов.
На крыльце почерневшего дома появилась молодая женщина, одетая в белый плащ. Не сводя с отшельницы покрасневших глаз, спустилась по ступеням:
— Принесла?
— Принесла.
— Тебе он нужен?
Отшельница положила младенца на землю:
— Он никому не нужен.
Проведя ритуал, отдала нож плакальщице, получила три серебряные монеты и скрылась в Глухом лесу.
На берегу Немого озера стоял заброшенный монастырь. Его возвели два века назад. Старая вера пошатнулась, пожертвования от верующих на нужды религиозной общины прекратились, строение пришло в упадок, монашки разбрелись кто куда. За сохранностью прогнивших соломенных матрасов и щербатых глиняных мисок следила бывшая настоятельница. Старая женщина, нуждаясь только в обществе Бога, дни и ночи проводила в молитвах. Смерть от голода она приняла бы с благодарностью, но не отказывалась от помощи лорда Айвиля, на чьей земле и была построена обитель.
Солнце уже тёрлось краем о ветхую крышу, когда на виляющей между деревьями тропинке появилась плакальщица с орущим ребёнком. Настоятельница в это время снимала с верёвки постельное бельё, пропахшее чахлой лужайкой.
Проведя ритуал, плакальщица сжала в кулаке четыре серебряные монеты и удалилась. Настоятельница взяла из лохани простыню и понесла младенца к Немому озеру.
Никто не знал точно, почему водоём назвали Немым. Когда-то в стенах монастыря звучали предположения, разгорались споры. Монахини придумывали красивые легенды, притягивали за уши исторические события. Некоторые считали, что озеро получило такое название из-за своего неумения отражать. Оно ничего не говорило о внешнем мире: на водной глади не просматривались ни облака, ни солнце, ни двухэтажная постройка, окружённая плакучими ивами. Поверхность озера умалчивала о том, кто стоит на берегу: лошадь или человек, мужчина или женщина, и стоит ли кто-то. Размытые пятна появлялись на воде сами по себе, меняли очертания и исчезали.
Настоятельница прошла на трухлявый причал. Сбросила с орущего младенца тряпку и окунула его с головой в подёрнутое непрозрачной дымкой озеро. Она поднимала мальчика на поверхность и вновь погружала в холодную воду до тех пор, пока он не потерял голос. Замотала кроху в простыню и направилась в сторону возвышающегося над лесом замка лорда Айвиля.