Такаббир Кебади – А. З. (страница 70)

Перекрикивая истошные завывания, Максим велел Бузуку найти пару крепких веток и метнулся к кустам, за рюкзаком.

— Не вопи! — рявкнул Бузук на Жилу, а браток надрывал глотку, словно у него в груди не лёгкие, а бездонная бочка, наполненная воздухом.

Максим бросил рюкзак рядом с Жилой:

— Потерпи немного. — Расстегнув замок, достал из внутреннего отделения аптечку. Взглянул на Бузука. — Чего стоишь? Неси ветки.

Тот прокричал ему в ухо:

— Шум слышишь? Не к добру это.

Вытряхивая содержимое аптечки на землю, Максим прокричал в ответ:

— Приятеля видишь? У него открытый перелом обеих ног. Неси ветки и снимай куртку!

— Ему кранты! Айда в избу!

Жила извернулся и вцепился Максиму в рукава:

— Не бросай меня! — И опять заорал диким голосом.

Бузук попытался выдернуть ткань из пальцев братка, но тот держал Максима мёртвой хваткой.

Что-то крупное, чёрное шлёпнулось в лужицу крови, захлопало перепончатыми крыльями, поднимая фонтан красных брызг. Бузук отпрянул, Жила завопил ещё громче, срывая голос.

Максим оглянулся. Через бреши между лиственницами, сквозь кроны деревьев летела огромная стая чёрных как смоль летучих мышей.

— Бузук, помоги! — крикнул Максим и потянул Жилу к крыльцу, стараясь не думать, что тем самым причиняет ему нечеловеческие страдания.

Голени зэка вывернулись, словно крепились к коленям только кожей и удерживались штанами, и волочились по земле, оставляя кровавые дорожки.

Жила не выпускал рукава Максима и ревел благим матом. Из единственного здорового глаза катились крупные слёзы. Лоб блестел от пота.

Пятиться, согнувшись в три погибели, было крайне неудобно. Вдобавок к этому нагрузка на колено вызвала жгучую боль. Каждый шажок давался с трудом. До крыльца рукой подать, но расстояние казалось непреодолимым.

Максим остановился:

— Бузук! Помоги!

Очередная мышь с лёту впилась зубами в кровоточащую рану. Жила заорал во всю мощь своих лёгких.

Ещё одна мышь когтями царапнула Бузуку ухо. Он натянул куртку себе на голову и принялся разжимать пальцы братка:

— Отпусти его!

— Помоги тащить! — кричал Максим.

— Отпусти дружка! — кричал Бузук.

— Помоги!

— Отпусти!

И тут перед глазами Максима замелькал кулак Бузука, нанося удары приятелю в живот. Молниеносно, резко, яростно, вверх-вниз, вверх-вниз. Всё произошло так быстро, что Максим даже не успел отреагировать на ситуацию. Жила, умолкнув, выпустил его рукава. Щёлк, и залитый кровью клинок складного ножика нырнул в рукоятку, которую стискивал в кулаке Бузук. На животе Жилы, на спортивной кофте, вокруг множества колотых ран растекалось тёмно-красное пятно.

Отмахиваясь от мышей, Бузук затащил Максима на крыльцо. Толкнул его в полумрак избы, закрыл дверь. Обойдя висящего в петле Шнобеля — теперь он висел ровно, соблюдая законы физики, — Бузук повозился возле окна, прилаживая на место обломки тесины, выломанной Гвоздём. Заделав дыру между досками, устало опустился на табурет и выудил из-за пазухи фляжку:

— Выпьешь?.. А я выпью.

Снаружи, о стены постройки, хлопали крылья. Слышался писк. На чердаке шуршало и скрипело. Из щелей на потолке сыпалась солома.

— Что дальше, дружок?

Максим уселся в угол сбоку от двери, потёр колено.

— Молчишь, — произнёс Бузук. — Думаешь, я злодей. А я ведь жизнь тебе спас. Хотя о чём это я? Ты всё равно забудешь. Хорошие дела быстро забываются.

Наконец воцарилась привычная тишина.

Бузук плюнул на липкие ладони, вытер о штаны, достал из кармана пачку с последней сигаретой:

— Вурдалаки набили брюхо и присмирели. Думаю, надолго. Можешь уйти.

— Не боишься остаться один? — спросил Максим.

— Тот, кто не любит одиночество, — не любит свободу.

— О такой свободе ты мечтал?

Выждав пару минут — уйдёт Максим или останется, — Бузук спрятал пачку обратно, сложил руки на столе, уткнулся в них лбом и задремал. Выныривая из тревожного сна, моргал, пытаясь хоть что-то увидеть в полумраке. И снова смыкал веки.

Его разбудил странный звук, будто кто-то глухо и размеренно стучал по древесине: бумк… бумк… бумк… На фоне заколоченного досками окна темнел силуэт.

— Не стучи, дружок.

— Я не стучу.

Бузук почувствовал, как на лице стянуло кожу. Медленно повернул голову к двери и уставился на сидящего в углу Максима. Сглотнув ком в горле, так же медленно повернул голову к окну. Никого. Наверное, приснилось.

— Где это стучит?

— Вверху, — ответил Максим.

— На чердаке, что ли?

— Не похоже.

Подрагивающими руками Бузук вытащил из куртки спичечный коробок, чиркнул спичкой. Слабый огонёк выхватил из сумрака ноги Шнобеля. Висит чертяка, как и положено висеть висельнику.

Бузук поднял спичку к потолку. Ничего не заметив, начал опускать руку и остолбенел. На стене раскачивалась, подобно маятнику, тень Шнобеля. Отклоняясь вправо, дотягивалась до потолка — бумк ботинками о тесину. Совершала движение влево, достигала потолка — бумк.

Огонёк обжёг пальцы.

— Не могу больше. Не могу больше! — Вскочив с табурета, Бузук выбежал из избы, взглянул на растерзанное тело Жилы и уставился на закрытую дверцу чердака. — Дружок!

Максим спустился с крыльца. Проследив за взглядом зэка, щёлкнул языком.

— Кто её закрыл? — спросил Бузук и зыркнул по сторонам.

— Не знаю.

— Что за хрень здесь творится? Скажи правду, кто это всё делает?

— Не знаю, — повторил Максим.

— Чего ты добиваешься? Какую игру затеял?

Максим изогнул бровь:

— Я?

— Это какое-то шоу? Типа «Скрытая камера»? — Бузук крутнулся вокруг себя. — Не смейте надо мной насмехаться! Не смейте нас презирать! В тюрьме тоже сидят люди! Да, есть и нелюди, но таких мало. А вот людей с душой, с большим сердцем намного больше. Ведь попадая в тюрьму, человек нарушает всего одну или две божьи заповеди: «не убий» или «не укради». Ну а как же остальные заповеди? Почитай отца твоего и почитай мать твою, не прелюбодействуй… А как же другие грехи? Не жри в три горла, не ленись… Эти заповеди ежедневно нарушают вольные люди. Почему их не садят? А как же самый страшный грех — гордыня? Почему не дают пожизненные сроки гордецам? Почему вы выбрали нас, а не их?

Максим скривил губы:

— Не распинайся. Тебя никто не услышит.

Взял рюкзак. Хотел собрать лекарства, но они были запачканы кровью Жилы. Зато земля и трава чистая. Не испытывая ни страха, ни удивления, Максим сел спиной к кусту, лицом к избе.