Таити Ямада – Лето с чужими (страница 10)

– Думаю, нет ничего страшного, если даже я увижу шрам, каким бы он ни был. Мое отношение к тебе при этом не изменится.

– Не хочу, – не шевелясь, ответила она – тоном, исключавшим даже шаг, пока я не дам ей обещания.

– Ну… раз так… – кивнул я.

– Честно?

– Честно.

Но и теперь она не шелохнулась.

– Конечно, это весьма иносказательно, но… есть же такое в мифах: мужчина видит то, что не должен. И между ними происходит непоправимое.

– Я слыхал о таком. Причем совсем не из мифов.

– Например?

– Молодая женщина считает себя гадкой. Хотя вполне симпатична… глазами взрослого человека. Подумывает даже покончить с собой из-за толстоватых бедер. Не хочет жить из-за несходящих прыщей.

Женщина стояла, опустив голову. Злится? Или не верит мне и жалеет, что приняла душ.

Затем она подняла на меня слегка усталые глаза.

– Не буди лиха.

– Извини, лишнего сказал.

– Обещай, что ни за что не посмотришь.

И она медленно подалась – белым плечом вперед. В движении угадывалось легкое опьянение.

Женщина остановилась передо мной. На широком лбу блестели капельки воды. Я попытался обнять ее, но она проворно показала мне спину. На левом плече открылась маленькая родинка.

– Красивая.

Я коснулся этой родинки, а она:

– И на боку, а еще на попке.

И, будто расслабляясь, женщина взъерошила волосы и едва заметно улыбнулась.

– Правда-правда. На боку тоже красивая.

Неброская, потерявшая свою черноту родинка. Я встал на колени.

– И на попке.

Я коснулся соблазнительной попки. И начал, коснувшись языком третьей родинки.

Глава 6

Потратив на сценарную разработку два дня, на третий ближе к вечеру я поехал в Асакуса.

После ночи с Кей желание оказаться там поутихло. Как и наоборот – после Асакуса исчезли мои опасения, касавшиеся ее.

Разумеется, забыть о тех людях я не мог. «Приезжай еще…» «Нет, правда приезжай…» Нежность этих двух голосов запала мне в душу сама собой. Мне теперь уже не требовалось утешение, как тогда, – просто хотелось удостовериться в реальности моего странного опыта. И в знойный полдень я вышел из дому, чтобы столкнуться с действительностью при свете дня. Вдобавок ко всему, я побаивался встречи с ними ночью.

Как бы там ни было, они сильно походили на отца и мать, тридцать шесть лет живших в моей памяти. Даже не так – одной памяти двенадцатилетнего подростка недостаточно для того, чтобы до мелочей осознавать, похожи они или нет. Несмотря ни на что, иллюзию отца и матери во мне создал тот душевный покой, что поселился во мне при нашей встрече.

Помню, как-то раз в детстве я вернулся с форсированного марш-броска, скинул с плеч ранец, перешитый материнскими руками из военного вещмешка, разделся и, позабыв о всякой скромности, растянулся на татами. Да так и задремал, наблюдая за матерью, хлопотавшей на кухне. Давешней ночью меня переполняло похожее чувство.

Не помню, чтобы с тех пор со мной происходило нечто подобное. Разве только с бывшей женой, когда спадало напряжение. Но то родительским крылышком не назовешь.

Может, это моя боязнь требовать от жены чего-то подобного отбивала у нее всякое желание меня опекать. Среди моих предрассудков имелось убеждение, что материнство должно применяться к детям; а если мужу потребны материнские инстинкты жены, отношения между ними извращаются. «Конченый мужик. Как такого бросишь…» «Играешь на женских чувствах…» Сколько раз я слышал нечто подобное, но подхода к собственной жене так и не нашел.

С двенадцати лет я был так напряжен, что не терпел самого понятия ласки. Воспитанных людей любят за их способность найти подход к другим. Выходит, у меня воспитание неважное. А оттого и в отношениях с женой незаметно поселился холодок, и хоть жена понимала, что дальше так жить невозможно, сама о разводе не заикалась.

Об этом собирался заговорить я сам. Об этом и сказал на суде, а жена уверяла, что продолжает меня любить. Правда, сейчас у нее все в порядке с Мамией. Ну и ладно. Ладно-то ладно, только в этом разводе пострадавшей стороной оказался не я. Сам закрутил это дело, взял на себя всю ответственность, и – ни много ни мало – распрощался с большей частью денег, домом и земельным участком.

От всего этого я сильно устал.

Хотелось быть жертвой. Хотелось приятного ощущения – слушаться советов отца и матери. «Постели вон то полотенце. Уронишь ведь. Смотри, уронил! А я ведь тебе говорила – уронишь».

Я всей душой рвался к нежному спокойствию, таившемуся в тех фразах.

Иллюзия одной ночи, в которой сгустилась эта потребность. Нет, для иллюзии все слишком отчетливо. Настолько, что проще признать у себя временное нервное расстройство. Тем более нелегко признаться себе в слабости, способной привести к нервному недугу, однако сейчас это – самое разумное решение.

На сей раз я вышел на станции Таварамати.

Не очень давно меня обидело, как один телевизионный диктор произнес название квартала – «Тавара-тё». Как будто меня лишили родины. Большинству это название не говорит ровным счетом ничего, а для меня оно – маленькая, но святыня.

Я поднялся по лестнице метро к этой самой родине – яркие летние лучи солнца словно выжигали грязноватые улицы. Совсем скоро я опять увижу эту пару, однако и грязь на улицах, и солнечный свет наполняли меня ужасом. Ноги подкашивались.

Я уверял себя: я иду совсем не для проверки, – я не мог поверить, что такое могло произойти на самом деле. Потому что если проверять, при любом раскладе меня ждет неминуемое разочарование. Так зачем же я спешу в то место, где развеются нежные воспоминания о той ночи? В районе Дзиюгаока купил сладости и выпивку.

Все правильно: меня угощали – нужно отблагодарить. Днем их, скорее всего, нет. Передам через соседей.

Я сразу узнал, где поворачивать. Когда меня сюда привели, я не был пьян и хорошо запомнил расположение двора. Вон та лестница. Я, как тогда это сделал мужчина, бесшумно поднялся наверх.

Идя сюда, я беспокойно надеялся, что дом исчез и найти его невозможно. Но вот передо мной явственно тянулся коридор второго этажа, дверь в ту квартиру открыта. Ее подпирало синее мусорное ведро, убери его – и дверь захлопнется. Вряд ли они ее заранее открыли, дожидаясь моего прихода. Пожалуй, проветривают.

Как бы ни пытался бесшумно взобраться по лестнице, шаги непременно отдаются в каждой квартире. Раз уж поднялся, стоять до бесконечности не годится. Меня будто кто-то подтолкнул – я энергично подошел к самой дальней двери и постучал.

– Добрый день.

И сразу, съежившись, заглянул внутрь.

– О, пришел?

Мать. Молодая мама одна, сидя за столиком, вращала рукоять какой-то пластмассовой емкости.

– Прошу прощения за внезапность…

– Ничего страшного. У нас и телефона-то нет. Все приходят внезапно.

Она говорила, а сама продолжала крутить ручку.

– Жара… целыми днями.

– Да уж.

Странная пластмассовая емкость.

– Что это… такое? – Я вошел в комнату. Меня всегда считали стеснительным, но сюда я зашел естественно, будто к себе домой.

– Мороженое делаю.

– Да ну?

– Покупное – оно все какое-то слишком сладкое.

– Первый раз вижу такой агрегат.

– Его сейчас рекламируют.

Нет, это не мама. В начале пятидесятых таких аппаратов быть не могло. Эта женщина и впрямь живет в современном мире.

– Снимай штаны.