Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 4)
— Вы давно работаете в пансионате? — спросила Софья, когда молчание стало слишком плотным.
— С открытия.
— То есть с тех пор, как усадьбу переделали под пансионат?
— Усадьбу переделывали много раз, — сказал Павел. — Под пансионат — лет восемь назад. До этого там база была, потом что-то вроде ведомственного санатория, ещё раньше детский дом, говорят. Много чего было.
Он произнёс «говорят» так, как произносят люди, которые знают больше, но не собираются брать на себя ответственность за знание.
— А приют до революции тоже был?
Пальцы водителя едва заметно сжались на руле.
— Про это старики любят рассказывать.
— Постояльцы?
— Не все. Некоторые. Когда настроение такое.
— Какое?
Он посмотрел в зеркало заднего вида, и взгляд у него оказался неожиданно внимательным, почти предупреждающим.
— Когда снег идёт.
Софья не ответила. За окном действительно снова начался снег, тонкий, косой, исчезающий в воздухе, прежде чем успевал стать видимым на земле. Машина ехала по узкой дороге, и с каждой минутой вокруг становилось всё меньше признаков сегодняшнего дня. Пропала мобильная связь, исчезли рекламные щиты, редкие дома отступили за лесополосу, и только навигатор на панели продолжал показывать синюю линию маршрута, нелепо современную среди полей и старых деревьев. В какой-то момент Софья поймала себя на том, что дорога кажется ей не поездкой к новому месту, а возвращением туда, где она никогда не была, и это ощущение было настолько неприятным, что она почти рассердилась на себя за готовность поддаться атмосфере.
Профессиональная трезвость требовала простых объяснений. Есть закрытое учреждение для пожилых людей, где могли быть нарушения ухода, медицинские ошибки, злоупотребления, давление родственников, конфликт персонала, финансовые интересы владельцев, невыявленные психические расстройства, групповое заражение тревожным образом, возможно, манипуляция со стороны кого-то из сотрудников или постояльцев. Есть письмо, написанное человеком, который либо действительно боится, либо хочет вовлечь её в чужую игру. Есть семейный след, пока не доказанный ничем, кроме старого штампа на фотографии, который мог означать визит, работу, случайную съёмку, любую бытовую связь с усадьбой. Никаких оснований для мистического вывода не было, и всё же именно эта рассудочная цепочка почему-то казалась слишком тонкой, как нитка, натянутая над глубокой водой.
— А смерти действительно были? — спросила она.
Павел помолчал.
— Люди старые.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
— А фразу перед смертью Вы слышали?
На этот раз он не ответил сразу так долго, что Софья уже решила, будто он промолчит до самого пансионата. Машина миновала поворот, дорога стала хуже, колёса мягко проваливались в снежную кашу у обочины, и лес приблизился, сомкнувшись по обе стороны тёмными стволами.
— Я не медик, — наконец сказал Павел. — Меня к умирающим не зовут.
— Но Вы знаете, о какой фразе речь.
— Здесь все знают, — тихо произнёс он. — Даже те, кто делает вид, что не знает.
Софья посмотрела на его профиль. Лицо водителя оставалось неподвижным, но в этой неподвижности было напряжение человека, которому не нравится собственная откровенность.
— И что Вы об этом думаете?
— Я думаю, что старым людям нельзя мешать умирать спокойно.
— Даже если они чего-то боятся?
— Особенно если боятся.
В этих словах не было жестокости. Скорее усталость, может быть, суеверная, может быть, просто человеческая, выросшая из наблюдения за тем, как память возвращается к тем, у кого уже почти не осталось сил её выдерживать. Софья хотела спросить ещё, но Павел вдруг включил поворотник, хотя вокруг не было ни одной машины, и свернул на дорогу, обсаженную старыми липами. Деревья стояли по обе стороны, огромные, искривлённые, с наростами на стволах, похожими на застывшие лица, и их ветви переплетались над дорогой так низко, что машина будто въехала в длинный, тёмный, растительный коридор. Снег здесь лежал нетронутым, плотным, с синеватой тенью, и чем дальше они продвигались, тем сильнее становилось ощущение, что дорога не ведёт к дому, а отсеивает всё лишнее: город, работу, привычные имена, современные объяснения, возможность повернуть назад.
Первой показалась ограда. Высокая, чугунная, с каменными столбами, она тянулась вдоль дороги, почти полностью скрытая зарослями сирени, которые зимой выглядели мёртвыми, спутанными, ломкими, но от этого ещё более настойчивыми, будто кусты не росли у ограды, а удерживали её своими корнями. Потом из-за деревьев проступили ворота с гербом, стёртым настолько, что невозможно было разобрать фигуры на щите, и маленькая будка охраны с электрическим светом внутри. Павел остановил машину, опустил стекло, коротко сказал что-то охраннику, и ворота начали медленно раскрываться, издавая низкий металлический звук, похожий не на скрип, а на вздох.
Софья невольно задержала дыхание.
Усадьба Годуновых-Черкасских открылась не сразу, а постепенно, как лицо человека, выходящего из темноты. Сначала она увидела парк: широкую аллею, занесённую снегом, старые ели, тёмные и неподвижные, белую беседку на пригорке, похожую на предмет из чужого сна, потом длинный фасад дома, вытянутый и светлый, с колоннами, балконом, высокими окнами и боковыми крыльями, одно из которых было закрыто строительной сеткой. Дом был красив той красотой, которая не успокаивает, потому что в ней слишком много пережитого; новая краска на стенах не могла скрыть тяжести пропорций, старые каменные ступени проступали под противоскользящими накладками, а современные фонари вдоль аллеи только подчёркивали возраст деревьев и безмолвие окон.
В рекламных фотографиях «Белая сирень» выглядела светлой и дорогой. В действительности она казалась слишком большой для тех, кто в ней жил, и слишком внимательной к тем, кто приезжал.
Машина медленно двинулась по аллее. Слева за деревьями Софья заметила заснеженный пруд, по краям которого торчали чёрные стебли камыша; справа — ряд хозяйственных построек, отреставрированных, но всё равно сохранивших казённую прямоту. Несколько пожилых людей в тёплых пальто и шапках гуляли у главного входа в сопровождении сиделки; один старик в инвалидном кресле сидел под навесом, укрытый пледом, и смотрел не на дорожку, не на сад, не на дом, а куда-то выше, в окна второго этажа, с таким выражением лица, будто там происходило нечто видимое только ему. Когда машина поравнялась с ним, он медленно повернул голову, и Софье показалось, что его взгляд задержался на ней не случайно.
— Это Николай Александрович? — спросила она.
Павел посмотрел туда же и заметно помрачнел.
— Нет. Николая Александровича на прогулки почти не выводят.
— Почему?
— Не любит сад.
— А сад его?
— Нет, — сказал водитель, останавливая машину у крыльца. — Он боится, что его там кто-то считает.
Софья не успела уточнить, что он имел в виду, потому что к машине уже подошёл мужчина в длинном тёмном пальто. Он был лет пятидесяти пяти, высокий, подтянутый, с красивой сединой и лицом, которое на расстоянии казалось открытым, но вблизи обнаруживало почти полное отсутствие случайных выражений. Всё в нём было выверено: улыбка, наклон головы, мягкость взгляда, даже жест, которым он помог Софье выйти из машины, был одновременно любезным и чуть отстранённым, как у человека, привыкшего прикасаться к чужим судьбам только через перчатку должности.
— Софья Андреевна, — сказал он, и его голос оказался именно таким, каким она запомнила его по телефону: спокойным, тёплым, слишком хорошо поставленным. — Рад, что Вы добрались благополучно. Константин Львович Верещагин. Добро пожаловать в «Белую сирень».
Она пожала ему руку. Ладонь у него была сухая, прохладная.
— Спасибо. Дорога действительно неблизкая.
— В этом есть свои преимущества. Не всякая тревога доезжает сюда из города.
— А местная?
Верещагин едва заметно улыбнулся.
— Местная тревога обычно знает, как вести себя прилично.
Фраза могла быть шуткой, но не стала ею. Он взял её сумку у водителя и повёл Софью к крыльцу. Ступени были очищены от снега, перила отполированы руками, над входом висела табличка с названием пансионата, выполненная из тёмного металла и молочного стекла. «Белая сирень». Новые буквы на старом камне. Софья поднялась на крыльцо и уже почти вошла внутрь, когда внезапно остановилась.
Запах появился так резко, что она не могла списать его на воображение. Сладкий, холодный, живой запах цветущей сирени прошёл по воздуху, смешиваясь с морозом, влажной шерстью её пальто и слабым ароматом дорогого мужского одеколона Верещагина. Он длился всего несколько секунд, но был таким явственным, будто где-то рядом, за сугробами и мёртвыми кустами, действительно раскрылась ветка белых цветов.
— Вы что-то забыли? — спросил директор.
Софья посмотрела на ограду, на сад, на голые кусты сирени, чёрные и неподвижные под снегом.
— Нет. Просто запах.
Верещагин тоже повернул голову, но выражение его лица не изменилось.
— Здесь старый парк. Иногда он удивляет гостей.
— Сиренью в феврале?
— Память вообще плохо разбирается в календарях, Софья Андреевна, — сказал он после едва заметной паузы и открыл перед ней тяжёлую дверь.
Внутри было тепло, слишком тепло после морозного воздуха, и сначала Софья ощутила не интерьер, а запах дома: полированное дерево, лекарства, свежие цветы в вазах, кофе, старые стены под новым ремонтом, лавандовое средство для уборки и где-то под всем этим — слабую сырость камня, которую нельзя было уничтожить ни реставрацией, ни деньгами. Холл был просторный, светлый, с высокими потолками, лепниной, широкими лестницами и большим зеркалом в золочёной раме напротив входа. На стенах висели репродукции, подобранные так, чтобы не тревожить вкусом и не требовать внимания; на стойке администратора стояла ваза с белыми розами; в углу мягко тикали напольные часы, и их ход был таким ровным, что казался не звуком времени, а доказательством установленного порядка.