Таисия Зарецкая – Комната, которой не было (страница 8)

Слова были не названием дневника, а скорее пометкой для себя, такой же резкой и функциональной, как записка на кухне. Некоторые страницы испещряли странные повторения: «Проверить верх до темноты», «Не оставлять ключ внутри», «После ветра смотреть стены», «Если часы остановятся, не открывать». Вера листала дальше, и сердце у неё сжималось всё сильнее, потому что перед ней была не исповедь безумной женщины и не старческий бред, а система наблюдений, слишком последовательная, слишком многолетняя, чтобы отмахнуться от неё сразу.

На одной из страниц, примерно в середине книжки, стояла дата пятилетней давности. Под ней мать написала: «03:17. Снова шаги. Голос С. из-за верхней стены. Не отвечала». Вера несколько секунд смотрела на букву «С.», не позволяя себе назвать имя, которое всплыло в памяти само собой. Сергей Морозов. Отец. Человек, который, по официальной версии, ушёл к морю во время шторма и не вернулся.

Она закрыла книжку слишком резко, и звук хлопнувших страниц показался в пустой гостиной почти неприличным. Ей захотелось бросить эту вещь обратно на полку, как бросают предмет, от которого можно заразиться чужим страхом, но вместо этого она прижала записную книжку к груди и села в материнское кресло. Ткань под ней была холодной, жёсткой, и от неё пахло старой шерстью, лекарствами и чем-то горьким.

Вера не знала, сколько просидела так, глядя на остановившиеся часы. Минуты в доме словно потеряли привычную меру. В какой-то момент она услышала, как дождь стал слабее, но ветер продолжал ходить вокруг стен, длинными, низкими порывами. Потом в коридоре, возле двери на второй этаж, снова что-то щёлкнуло.

Она не встала. На этот раз страх был не острым, а глубоким, давящим, почти сонным. Вера смотрела в тёмный проём гостиной и пыталась вспомнить, что именно произошло после исчезновения отца. В её памяти было много разрозненных вещей: мать, сидящая на кухне с сухими глазами; участковый в мокром плаще; соседки, говорящие шёпотом в прихожей; запах йода, которым кто-то смазывал Вере содранную коленку; мокрые сапоги отца, стоявшие у двери, хотя потом мать утверждала, что он ушёл в них. Но главного воспоминания не было. Ночь обрывалась на моменте, когда мать увела её от двери, а дальше начинался провал, густой и тёмный, как вода под обрывом.

Из коридора донёсся тихий звук, похожий на осторожный выдох. Вера сжала книжку сильнее. Она могла бы сказать себе, что это ветер прошёл через щель в раме, но в глубине души уже понимала: дом не просто шумит, он повторяет старые звуки, как больной человек повторяет одни и те же слова в бреду.

Ей нужно было уйти отсюда. Не завтра, не после похорон, не после документов, а сейчас, ночью, в гостиницу, к Валентине Егоровне, куда угодно, где стены не помнят её детства. Эта мысль пришла внезапно и показалась такой разумной, что Вера сразу встала, взяла телефон и попыталась снова поймать связь. У окна в гостиной появилась одна полоска, потом исчезла. На кухне сеть была чуть лучше; она набрала номер такси, но вызов оборвался. Тогда она написала Валентине Егоровне сообщение: «Вы не спите? Можно я приду к вам?»

Сообщение долго не отправлялось. Пока телефон пытался поймать сеть, Вера стояла у кухонного окна и смотрела в сад. В темноте мокрые яблони казались низкими согнутыми фигурами, а за ними шевелилось море, хотя самого моря видно не было. В какой-то момент ей показалось, что возле калитки стоит человек. Высокая тёмная фигура почти сливалась с забором, и Вера сначала решила, что это ствол яблони или столб, на который она не обратила внимания днём. Но потом фигура чуть повернулась, и в слабом отражённом свете окна она различила лицо.

Неясное, бледное, обращённое к дому. Она отступила от окна так резко, что задела локтем чашку на столе. Чашка упала на пол и разбилась, звук оказался слишком громким для ночи, и именно после него телефон наконец коротко пискнул: сообщение отправлено.

Ответ пришёл почти сразу.

«Не выходите. Заприте двери. Я звоню Артёму».

Вера смотрела на эти слова, не понимая, кто такой Артём и почему соседка решила звонить именно ему. В следующую секунду снаружи, со стороны крыльца, раздался глухой стук. Кто-то постучал в дверь один раз, тяжело и спокойно, словно был уверен, что его услышат.

Вера медленно вышла из кухни в прихожую, оставив за спиной разбитую чашку, остановившиеся часы и телефон с открытым сообщением в руке. За входной дверью было тихо, только дождь стекал с крыши и ветер шуршал в мокрых ветках. Она не подошла близко, но увидела, как под дверью на старый половик медленно просачивается вода.

А потом снаружи раздался голос, мужской, низкий и незнакомый.

— Вера Сергеевна, не открывайте, пока я не назову, кто меня прислал. Меня зовут Артём Белов. Валентина Егоровна попросила проверить, всё ли у вас в порядке.

Она стояла, не двигаясь, и слушала этот голос так внимательно, будто от его интонации зависело больше, чем от смысла слов. Он звучал живым, усталым, слегка хриплым от ветра и холода, и в нём не было той ласковой пустоты, которую Вера помнила с детства.

— Отойдите от двери, — сказал он после короткой паузы, уже тише. — Если вы одна, сначала посмотрите в окно. Я подниму руки, чтобы вы видели.

Вера медленно подошла к боковому окну прихожей и отодвинула край шторы. На крыльце стоял мужчина в тёмной куртке с капюшоном, мокрый от дождя, высокий, широкоплечий, с лицом, которое в слабом свете казалось резким и сосредоточенным. Он действительно поднял руки, показывая, что не держит ничего опасного, но смотрел не на окно, а чуть выше, туда, где начинался второй этаж.

И только тогда Вера увидела, что одно из верхних окон в доме открыто настежь. Из него наружу вырывалась белая занавеска, которой днём, насколько она помнила, не было.

Глава 5

Дочь Ирины

Вера не сразу открыла дверь, хотя человек на крыльце назвал своё имя и стоял так, как обещал: в стороне от замка, под косыми струями дождя, с поднятыми руками и лицом, обращённым не к ней, а к верхним окнам дома. В этом странном, почти профессиональном спокойствии было что-то убедительное, но после всего, что произошло за ночь, Вера уже не доверяла ни голосам, ни жестам, ни собственному стремлению поскорее увидеть рядом живого человека. Она продолжала смотреть на него через узкую щель между шторой и стеной, замечая подробности, которые в другой ситуации показались бы несущественными: мокрые пряди тёмных волос у висков, тяжёлую куртку с нашивкой береговой службы, фонарь на ремне, грязь на ботинках, напряжённую линию плеч, по которой было видно, что он не просто пришёл по просьбе соседки, а уже заранее ожидал увидеть в этом доме нечто неприятное.

Верхнее окно оставалось открытым. Из тёмного проёма наружу вырывалась белая занавеска, её било ветром о раму, и от каждого удара по фасаду проходила едва заметная дрожь, будто дом раздражённо вздрагивал от прикосновения холодной мокрой ткани. Вера совершенно точно помнила, что вечером ни одно окно на втором этаже не было открыто, потому что она несколько раз поднимала взгляд к фасаду, стоя у калитки, и видела только мутные стёкла, серые занавески и чёрную влажную крышу. Белой занавески там тоже не было. Это могла быть ошибка памяти, конечно. Усталость, таблетка, дорога, смерть матери, всё то, чем легко объяснить почти любое искажение восприятия. Но объяснение не меняло главного: сейчас окно было распахнуто, а дверь на второй этаж открывалась сама, и в этом доме что-то продолжало двигаться, пока она убеждала себя, что всё можно разложить по полкам здравого смысла.

— Вера Сергеевна, — снова сказал мужчина с крыльца, не повышая голоса, но достаточно отчётливо, чтобы она услышала его сквозь дверь и шум дождя. — Я не буду входить, пока вы не разрешите. Валентина Егоровна сказала, что вы одна и что у вас что-то случилось. Если вам спокойнее, можете позвонить ей при мне.

Она машинально посмотрела на телефон. Связь всё ещё была слабой, но сообщение от соседки висело на экране, короткое и странно уверенное: «Откройте Артёму. Только ему». Вера перечитала эти три слова и почувствовала не облегчение, а новую тревогу. Только ему. Так пишут не о человеке, который случайно оказался рядом и может помочь починить замок, а о том, кому заранее отведена определённая роль в чужой, давно начавшейся истории.

Она подошла к двери, но не сняла цепочку сразу. Голос, который прозвучал из неё, оказался хриплым, будто она долго молчала или кричала во сне.

— Кто вы?

За дверью мужчина помолчал так недолго, что эта пауза не выглядела ни растерянностью, ни попыткой придумать ответ.

— Артём Белов. Работаю в береговой охране, иногда помогаю Валентине Егоровне, когда у неё что-то случается по дому. Она позвонила и сказала, что вы написали ей ночью.

— Почему она позвонила именно вам?

— Потому что я ближе всех был на смене и потому что она знала, что я приеду.

Этот ответ ничего не объяснял и одновременно звучал слишком естественно для маленького города, где люди годами выстраивают невидимые сети обязательств, доверия, старых услуг и молчаливых долгов. Вера сняла цепочку, повернула ключ и отступила назад, всё ещё удерживая дверь так, чтобы открыть её не полностью. В коридор ворвался холодный воздух, запах мокрой земли, моря и мужской одежды, пропитанной дождём.