Таисия Зарецкая – Комната, которой не было (страница 6)

Вера смотрела в окно на мокрый сад. Голые яблони стояли, переплетаясь ветками, как старые пальцы, а за ними угадывалось серое пространство моря. Отсюда оно было не видно полностью, только движущаяся темнота между стволами, но его присутствие чувствовалось постоянно, как присутствие большого зверя за стеной.

— Да, — сказала она. — Назначайте.

— Вы одна в доме?

Вера медленно перевела взгляд на кухонную дверь, за которой начинался коридор и лестница.

— Одна.

На другом конце возникла короткая пауза, настолько незначительная, что её можно было бы не заметить, если бы Вера уже не научилась за эти сутки слышать в чужих паузах больше, чем в словах.

— Тогда, пожалуйста, будьте осторожны. Дом старый, после смерти Ирины Алексеевны там могли отключать электричество, отопление работает нестабильно. Если захотите остановиться в гостинице, я могу позвонить.

— Спасибо, не нужно.

— Как скажете. И ещё, Вера Сергеевна… я понимаю, что сейчас не время, но в городе многие знали вашу мать. Могут приходить, спрашивать, предлагать помощь. Не всем стоит открывать.

— Что вы имеете в виду?

Ольга Павловна снова помолчала, и теперь пауза была слишком длинной, чтобы казаться случайной.

— Маленький город, — сказала она наконец. — Смерть одинокого человека всегда вызывает разговоры. Особенно когда речь идёт о доме Морозовых.

Вера почувствовала, как раздражение, до этого спрятанное под тревогой, медленно поднимается наружу.

— Что не так с домом Морозовых?

— Ничего, — слишком быстро ответила нотариус. — Просто место известное. Старое. На краю. Люди любят легенды, вы же понимаете.

Вера понимала, но именно поэтому ей стало ещё неприятнее. Легенда — удобное слово для всего, что не хочется называть слухами, страхом или правдой.

— Я завтра буду у вас, — сказала она.

После разговора кухня стала казаться ещё тише. Вера убрала телефон в карман, открыла кран и долго ждала, пока из него перестанет идти ржавая вода. Трубы глухо вздрагивали в стене, будто дом с трудом вспоминал, как пропускать через себя жизнь. Она помыла руки, хотя они были чистыми, потом налила чайник, поставила на плиту и зажгла газ. Маленькое синее пламя возникло с сухим щелчком, и этот простой бытовой звук почему-то подействовал успокаивающе. Пока есть огонь, вода, чай, телефон, документы и дела на завтра, мир ещё держится на привычных правилах.

Она нашла в шкафу чашку, ту самую, с тонкой трещиной у ручки, из которой мать пила чёрный чай без сахара. Вера достала другую, но всё равно долго смотрела на материнскую чашку, словно это была не посуда, а часть тела, оставшаяся после исчезновения человека. Ей вдруг стало стыдно, что она не приехала раньше. Не потому, что любила мать так, как положено любить, а потому, что смерть окончательно лишала её возможности задать вопросы, которые много лет казались опасными, унизительными или бессмысленными.

Почему ты так боялась второго этажа? Почему никогда не говорила об отце правду? Почему после той ночи в доме стало запрещено произносить некоторые слова? Почему ты смотрела на меня иногда так, будто я не дочь, а напоминание о чём-то страшном?

Чайник начал шуметь, и Вера выключила газ раньше, чем вода закипела. В доме снова что-то скрипнуло, теперь уже где-то ближе к гостиной. Она замерла, прислушиваясь, но звук не повторился. Ветер, сказала она себе. Старые доски. Сырость. Всё в этом доме может звучать так, будто кто-то ходит, если достаточно долго стоять в тишине и ждать.

Ей нужно было занести чемодан в спальню.

В детскую она идти не хотела, хотя понимала, что мать, скорее всего, давно превратила её комнату в склад старых вещей. Гостевая спальня находилась на первом этаже, рядом с кабинетом отца, и Вера решила остановиться там. Это решение было практичным и взрослым, но в нём также было что-то от детской трусости: не подниматься наверх, если можно не подниматься.

Она вернулась в прихожую, взяла чемодан и ещё раз посмотрела на лестницу. Мокрый след на ступени почти исчез, оставив после себя только более тёмное пятно на древесине. Вера подняла взгляд выше, туда, где лестничный пролёт уходил в серый полумрак, и заметила, что дверь на второй этаж не заперта. Более того, она была чуть приоткрыта, хотя в детстве всегда закрывалась плотно, тяжело, с особым деревянным стуком, который Вера помнила лучше многих голосов.

Она подошла ближе и положила ладонь на перила. Дерево было холодным. Оттуда, сверху, пахло пылью, сырой тканью и чем-то свежим, почти морским, как будто окно на втором этаже действительно было открыто. Вера могла бы подняться и проверить. Могла бы доказать себе, что всё объяснимо: рама разболталась, дождь попал внутрь, вода стекла на лестницу, отсюда и след. Простое действие, пять минут, ничего больше.

Но она не поднялась.

Вместо этого нашла в связке старый ключ, закрыла дверь на второй этаж и прислушалась к тому, как замок повернулся внутри дерева. Звук вышел негромким, но в тишине дома он прозвучал окончательно, почти торжественно. Вера почувствовала облегчение и сразу разозлилась на себя за это облегчение.

Она перенесла чемодан в гостевую спальню. Комната оказалась почти такой же, как прежде: узкая кровать у стены, шкаф с зеркальной дверцей, тёмный комод, на котором стояла засохшая ветка в стеклянной вазе, и маленькое окно, выходившее в сад. Когда-то здесь останавливалась бабушка, потом редкие гости, потом никто. Воздух был застоявшийся, с запахом старого белья и холодной пыли. Вера раскрыла чемодан, достала свитер, документы, косметичку, таблетки, но вещи не стала раскладывать по шкафам. Ей не хотелось оставлять в этом доме следы своего присутствия больше, чем необходимо.

Ближе к вечеру дождь усилился. Небо за окном стало темнеть не постепенно, а как-то сразу, будто кто-то незаметно опустил над городом тяжёлую серую ткань. Вера включила свет в кухне и гостиной, но лампы горели тускло, временами едва заметно подрагивая. Она позвонила в ритуальную службу, ответила на несколько рабочих сообщений, написала короткое письмо коллеге, что вынуждена уехать по семейным обстоятельствам, и всё это время чувствовала, как дом вокруг неё медленно наполняется вечерним напряжением.

Старые дома не любят сумерки. В них слишком много углов, где темнота появляется раньше, чем должна, слишком много поверхностей, в которых отражается не свет, а память. Вера ходила из комнаты в комнату, зажигая лампы, проверяя окна, закрывая форточки, словно повторяла тот самый материнский обход, которому в детстве придавала так мало значения. На кухне она нашла спички, свечи, батарейки, фонарик без крышки и несколько пачек соли в нижнем ящике. Соль была везде: в кухонном шкафу, на подоконнике, даже в маленькой миске возле задней двери. Это могло быть очередной странностью Ирины Алексеевны, бытовой привычкой одинокой пожилой женщины, но Вера слишком хорошо помнила, как мать иногда сыпала соль тонкой линией у порога после сильного ветра с моря.

Она не знала, что с этим делать, поэтому просто закрыла ящик.

В девять вечера позвонила соседка, представившаяся Валентиной Егоровной, хотя Вера смутно помнила её как тётю Валю из дома через дорогу. Голос у неё был высокий, осторожный, со старческой хрипотцой.

— Верочка, это я вам ключи оставляла. Вы добрались, милая?

Это «милая» прозвучало неожиданно мягко, и Вера почувствовала, как у неё устало сжалось лицо. За день она услышала столько соболезнующих, осторожных, недоговорённых фраз, что простая человеческая интонация почти выбила её из равновесия.

— Да, спасибо. Я нашла ключ.

— Вы в доме сейчас?

— Да.

Валентина Егоровна вздохнула, и этот вздох донёсся сквозь трубку долгим шорохом.

— Я бы зашла, да ноги сегодня совсем не идут. Завтра после больницы загляните ко мне, я вам кое-что отдам. Ирина Алексеевна просила, если… если с ней что-то случится.

Вера медленно села на стул.

— Что отдать?

— Не по телефону, Верочка. Не люблю я это. Завтра приходите.

— Валентина Егоровна, кто мог прислать мне сообщение про шторм?

На другом конце стало тихо.

— Какое сообщение?

Вера пересказала фразу, стараясь говорить спокойно, но, когда произнесла её вслух, предупреждение снова стало живым.

Соседка долго молчала, и в этом молчании Вера услышала то же самое, что уже слышала в паузах нотариуса, киоскёрши, таксиста: не удивление, а узнавание.

— Вы сегодня наверх не ходите, — сказала наконец Валентина Егоровна. — Устали с дороги, переночуете внизу, а завтра уже всё посмотрите при свете.

— Почему все говорят со мной так, будто в этом доме что-то есть?

— Потому что в каждом доме что-то есть, когда в нём долго живут люди, — ответила соседка после паузы. — Только одни дома отпускают, а другие нет.

Вера закрыла глаза.

— Это звучит как местная страшилка.

— Может, и страшилка. Вам сейчас лучше чай попить и лечь. И дверь наверх закройте, если ещё не закрыли.

— Я закрыла.

— Хорошо, — сказала Валентина Егоровна так, будто это действительно имело значение. — Тогда до утра не открывайте, что бы там ни было.

Связь оборвалась прежде, чем Вера успела спросить, что именно она имеет в виду.

После этого дом стал казаться не просто старым и пустым, а внимательно ожидающим. Вера долго сидела на кухне, не включая телевизор, хотя пульт лежал рядом, и слушала, как дождь бьёт по стеклу. Мысли шли кругами, возвращаясь к одному и тому же: след на ступени, записка матери, сообщение с неизвестного номера, слова соседки. Она пыталась выстроить всё это в цепочку, пригодную для реальности, но реальность сопротивлялась, оставляя слишком много пустых мест.