Tais – A&B (страница 29)

— Успокоился? Может, скажешь, почему ты так взбесился?

— Я… Я не знаю. Она столько всего вынесла, через столько прошла. Неужели она не заслуживает уважения хотя бы за это? А ты так легко втоптал ее в грязь…

— Мне противно.

— Противно?

— Мне противна людская слабость. И вдвойне противней, когда они это выставляют как подвиг.

— В чем слабость-то, скажи?

— В том, что не могут отпустить тех, кого уже давно пора. В том, что не перестают себя за это жалеть. В том, что не могут жить, не сожалея об этом.

— Люди слабы. И ты — тоже.

— Именно поэтому и противно.

Солнце окончательно село. Наступили морозные сумерки. Птицы и прочая лесная живность затихли. Весь мир погрузился в звенящую тишину.

— Вот скажи, зачем ты сегодня мне все это показал?

— Просто так.

— И почему на другой ответ я и не рассчитывал?

— А что я тебе должен сказать? Лучше ты мне скажи, что ты надумал делать теперь?

— Ты про отца?

— Да.

— Наверно, я — невероятный эгоист, но я не могу. Не могу отказаться от него, не могу отключить. Ведь тогда… я останусь один. Я знаю, он мучается, я знаю, что сломаю себе жизнь, чего он бы совсем не хотел. Знаю, но…

— А сейчас ты разве не один?

Хиро не ответил. Белобрысый глубоко вздохнул и достал из кармана телефон, быстро набрал чей-то номер. В кармане Араки завибрировало. Непонимающе он уставился на Себа. Он сбросил вызов.

— Запиши номер. Вдруг пригодится.

— Прости меня, — после короткого молчания сказал Араки, — Я не знаю, что на меня нашло.

— Если кому и надо извиняться — так это мне. У тебя не было цели меня убить, я же был в шаге от этого.

— С чего ты взял, что я не хотел тебя убить? Ведь…

— Когда необученный этому человек пытается кого-то убить, он неосознанно целиться в жизненно важные органы. Ты же махал кулаками так, будто и не собирался меня задеть. Все, чего ты хотел — просто дать мне в морду и, что особенно странно, бил так слабо, что, даже если бы попал, вряд ли доставил бы мне этим неприятности. Я же целенаправленно бил с четким намереньем тебя прикончить.

— Это не так.

— Так. И я был очень близок к этому.

— Почему же тогда остановился?

— Кто знает? Может, потому что было бы глупо убивать тебя сейчас, может, потому что не захотел. Не знаю. Но… — Он замолчал и повернул голову в сторону Араки.

— Но?

— Но на твоем месте я бы это не повторял. В следующий раз я не остановлюсь.

Раздалось шуршание едущей по гравию машины. Такси подъехало. За рулем был все тот же водитель, что вез их сюда. Себастьян встал с холодной земли и отряхнулся.

— Куда теперь? — Араки повторил за ним.

— По домам. Хватит на сегодня. Я устал.

Они сели в автомобиль и безмолвно двинулись обратно. Араки хотел нарушить молчанья, так давящего на него, но что сказать, он не знал. Чувство вины за срыв и неловкость от испуга не давали ему покоя. Он ерзал на заднем сиденье, то делая вид, что смотрит на дорогу, то раскрывая рот, чтобы что-то сказать, то тут же его закрывал и отворачивался. За этим наблюдал в зеркало заднего вида белобрысый и, чувствуя лишь неприязнь к его, как ему кажется, придурковатым действиям, демонстративно отвернулся к окну, не желая как-то снять напряжение со сложившейся ситуации. Не то чтобы он презирал его или чувствовал отвращение, скорее даже наоборот.

«Несмотря на страх, он так спокойно к этому отнесся и даже чувствует себя виноватым. Да и боялся он смерти, а не меня, по-видимому. Сейчас же сидит и не знает, как подступиться, словно новорожденный олененок пытается бегать, едва научившись стоять. Если подумать, это даже забавно, но, уж извини, у меня нет сил исправлять твое неуклюжее положение»

Он не знал, что именно его так вымотало, но сейчас ему хотелось только покоя. Он отвернулся к окну и почувствовал, что еще немного и задремлет: веки тяжелеют, по телу разливается слабость и почему-то так странно тепло на душе. Непонятно уснул он все-таки или же нет, вся дорога стерлась у него из памяти, очнулся он уже рядом с домом Араки. Высадив его, таксист довез и белобрысого до дома. Зайдя в квартиру, он наскоро разделся и упал на кровать.

В эту ночь впервые за всю его жизнь ему приснилась мать. Он, правда, не помнил ее лица, но он точно знал, что эта женщина — она. Белоснежные локоны, как и у него, развивались на слабом летнем ветерке. Кажется, это был август. Яркий солнечный свет невыносимо бил в глаза и жег кожу. Он, еще мальчик, осторожно держался за ее легкую шелковую юбку в пол и с опаской смотрел вокруг. Они стояли на большой вокзальной площади и ждали кого-то. Вокруг постоянно проносились шумные, вечно спешащие куда-то толпы, только они вдвоем стояли, не шелохнувшись, уже невесть сколько времени. То и дело его мать смотрела на часы на своем запястье и всматривалась в мимо проходящих людей.

— Мам, кого мы ждем?

— Того, кто какое-то время поживет с нами, — она сказала это с приятной теплой улыбкой.

— С нами?

— Да. Я надеюсь, вы с ней подружитесь.

— Она меня все равно не заметит.

— Заметит. Ты же не прозрачный, в конце концов.

— Я хуже, чем прозрачный. Меня будто вовсе не существует.

— Ну как же не существует. — Она наклонилась к нему и схватила за нос. Он недовольно нахмурился.

— Отпусти, — сказал он гнусавым голосом.

— Вот видишь. Ты существуешь. — Она игриво захохотала, отпустила его нос, и нежно прикоснувшись своей худой бледной рукой его затылка, прильнула к нему, дотронувшись до его лба своим лбом. Себ улыбнулся, ведь это было очень приятно.

В этот момент к ним подошла женщина возраста его матери с маленькой дочкой ровесницей ему. Матери сразу пустились в пустую болтовню, которую ему слушать было совсем неинтересно. От нечего делать он стал рассматривать девочку. Она была небольшого роста даже для ее возраста, одета в короткое платье с яркими и, по его мнению, некрасивыми узорами, переливающимися кислотно-яркими цветами, волосы ее были небрежно растрепаны, а на щеке была грязь. Но пусть вид был в целом какой-то неухоженный, она по-своему очаровывала. Длинные темные волосы необычно переливались красно-рыжим оттенком на солнце; чуть смуглая кожа казалась на вид бархатной без единого изъяна; ни царапинки, ни синяка, ни одного даже маленького шрама; и большие блестящие, как два рубина, глаза, пытливо рыскающие по округе в поисках чего-нибудь интересного. Побегав немного глазами, она непонимающе уставилась прямо на Себастьяна.

«Она что, на меня смотрит? Да нет. Она, наверно, что-то сзади увидела»

— Мам, а что это за мальчик? — Jна дернула за кофту слегка заболтавшуюся мать.

Себ обернулся, думая, что может рядом стоит какой-то другой мальчик, которого он не заметил. Но вокруг не было ни одного мальчика кроме него.

«Она меня заметила?! Сама?! Да быть такого не может!»

— Ой, простите. Мы забыли вас представить, — сказала мать Себа. — Хикари, это — Себастьян. Себастьян, это — Хикари.

— Мам, а почему у него волосы такие белые? — голос ее был уверенный и слегка высоковатый, напоминающий трель жаворонка.

— Так спроси у него, — подначивала она ее, желая лишь, чтобы дети подружились.

— Почему у тебя волосы белые? — обратилась она уже к нему, но он, растерявшись, лишь недоумевающе хлопал глазами.

— Он сегодня не очень разговорчив, — тут же оправдала его мать.

— Это потому что он — дурак?

— Я же говорила тебе, нельзя так говорить! — одернула ее мать.

— Почему нельзя? Это же — правда. И вообще, все мальчишки — дураки! Еще и имя такое дурацкое — Се-ба-стьян, — имя его она исковеркала, специально повторив его по слогам и поставив ударение на последний слог.

Растерянность как ветром сдуло. После такого она сразу сменилась на раздражение. Все, что ему теперь хотелось — это ответить на гадость гадостью.

— Хикари! — еще более грозно сказала ее мать.

— Ну Хи-ка-ри, конечно, лучше! Еще и платье твое — ужас просто! У самой в глазах от него не рябит? — рассержено выпалил он.

— Ну-ка повтори! — Она ловко отпрыгнула, словно юркая кошка, не дав схватить себя своей матери, и стремглав помчалась к Себу. Он и не заметил, как она ударила его кулаком по лицу и, сбив с ног, села ему прямо на грудь, желая ударить еще раз.

— Прекрати сейчас же! — мать схватила ее за руку и подняла.