Таинственный мрак – Иллирия: Древняя искусительница (страница 3)

Затем, без тени эмоций, он равнодушно развернулся. Его спина, широкая и неприступная, на мгновение заслонила свет фонаря, и я снова ощутила ту самую холодную, всепоглощающую тень. Он ушел. Не оглядываясь. Оставив меня наедине с последствиями его вторжения и с гнетущим предчувствием встречи с Тем, чью волю он лишь отражал.

Глава 4. Настоящий Мастер

Я позволила себе сделать глубокий, содрогающийся вдох. И растворилась. Не как человек – шагами по тротуару. А как существо моей породы – смешавшись с вечерними сумерками, соскользнув в щель между реальностями, позволив тьме поглотить меня целиком.

И появилась вновь там, где меня ждали. Перед дверями. Они были не просто большими. Они были монументальными, вырезанными из черного, отполированного до зеркального блеска камня, в котором пульсировали прожилки, похожие на застывшие молнии. Здесь царила тишина, густая и звенящая, давящая на барабанные перепонки. Воздух пахнул озоном, ладаном и чем-то древним, неподвластным времени.

Я подняла руку. Кожа на пальцах еще помнила тепло его тела, а внутри все ныло от неутоленного желания и леденящего страха. Я постучала. Нежно, аккуратно, но так, чтобы звук, чистый и холодный, как удар хрусталя, пронесся по бесконечным коридорам за этой дверью, возвещая о моем прибытии. О прибытии той, кого ждут. О прибытии девочки, которую вызвал Папочка.

Конечно, он не был моим отцом. Это слово было слишком малым, слишком… тварным для него. Он был Отцом всей вселенной. Той первопричиной, из чьего равнодушного вздоха родились галактики и в чьей зевке могли сгинуть миры. Его не просто боялись. Его трепетали. Его уважали как уважают стихию, закон тяготения или неизбежность смерти. Он был высшей инстанцией наказания и поощрения, где граница между ними была тоньше лезвия бритвы и столь же опасна. Его прикосновение могло даровать невыразимое блаженство или низвергнуть в бездну агонии, и часто это было одним и тем же.

И только у меня… был определенный статус. Не привилегия. Скорее, уникальная форма проклятия-благословения. Я была его излюбленной абстракцией, воплотившейся в форму. Мыслью о грехе, которой позволили думать, что она обладает собственной волей.

Дверь за мной закрылась с тихим, окончательным щелчком. Звук был похож на падение гильотины. Я повернулась, спиной к массивным створкам, отрезав себя от всего остального бытия. Комната была обшита черным деревом и темным бархатом. Воздух пахнул старыми книгами, дорогим коньяком и чем-то металлическим, словно озон после бури.

– О, солнышко мое, – его голос прозвучал из глубины кабинета. Он не был громким. Он был тихим, глубоким, как само пространство, и от этого проникал в каждую клеточку. – Проходи.

Он поднялся со стула. Не спеша, с той величавой, неторопливой грацией, которая свойственна только существам, для которых время – декорация. Он был высок, одет в безупречный темный костюм, скроенный, казалось, не из ткани, а из ночного неба. Его лицо было одновременно прекрасным и ужасающим – в нем читалась мудрость эонов и холодная пустота вечности.

Я не пошла к нему. Я двинулась через комнату, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и всеведущий, скользит по мне, сдирая слой за слоем мою дерзкую самоуверенность. Вместо того чтобы занять предложенное место, я легким, почти дерзким движением уселась прямо на его массивный письменный стол из черного дерева. Я устроилась перед ним, мои бедра прижались к холодной, полированной поверхности, а ноги остались свисать, обнажая икры и туфельки на тонком каблуке. Поза была вызывающе непочтительной, интимной, бросающей вызов протоколу.

Я откинула голову, позволив светлым волосам рассыпаться по плечам, и посмотрела на него снизу вверх. Мои карие глаза, обычно бархатные и коварные, сейчас были широко открыты, в них читался вызов, смешанный с темным, сладким предвкушением.

– И зачем звал,солнышко? – спросила я, намеренно используя его же ласковое обращение, вкладывая в него всю свою ядовитую игривость. Мой голос звучал чуть хрипло, и я знала, что он слышит в нем отзвук недавней стычки с Джамом, остаточную дрожь от грубых пальцев и подавленное желание. Я сидела на его столе, как на троне или на алтаре, не зная, какой из этих двух вариантов окажется верным сегодня. Готовясь либо к награде, которая будет ощущаться как пытка, либо к наказанию, которое будет слаще любой милости.

Он не ответил сразу. Его молчание было гуще и весомее любых слов. Он медленно обошел стол, и каждый его шаг отдавался в моей груди глухим, тревожным стуком. Он остановился прямо передо мной, так близко, что мои колени почти касались его безупречных брюк. Его взгляд, холодный и оценивающий, как взгляд хирурга, скользнул с моего лица вниз, к вырезу платья, к бедрам, покоившимся на его столе – его территории.

– Я звал, – наконец произнес он, и его голос был подобен шороху старых пергаментов, – потому что чувствую… беспорядок.

Одна его рука поднялась. Он не стал трогать меня. Он просто провел кончиками пальцев в сантиметре от моей кожи, от подбородка вниз, по шее, к ключице. Воздух под его пальцами загорался ледяными искрами.

– Ты пахнешь чужим насилием, Иллирия, – продолжал он, и в его тоне не было ни гнева, ни ревности. Лишь констатация факта, как если бы он говорил о пятне на скатерти. – Грубым, примитивным. Детскими играми в доминирование. Это… неряшливо.

Его пальцы все же коснулись меня. Нежно, почти с оттенком скуки, он взял прядь моих волос и откинул ее за плечо, обнажая шею.

– Но что хуже, – его голос стал тише, опаснее, – я чувствую в тебе ответный отклик. Грязный, хаотичный всполох похоти. Как будто тебя можно взять так просто. Как будто чья-то грубая сила может претендовать на тебя.

Наконец, его рука опустилась мне на колено. Ладонь была сухой, прохладной, и ее тяжесть казалась невероятной. Он медленно, с неумолимым давлением, стал разводить мои ноги в стороны, заставляя меня шире раскрыться перед ним, сидя на его столе. В этом движении не было страсти. Это была демонстрация власти, методичная и унизительная.

– Я звал, чтобы напомнить, – прошептал он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись моего уха, а его дыхание, пахнущее звездной пылью и вечностью, обожгло мою кожу. – Кто имеет право приводить тебя в это состояние. Кто решает, когда и как ты будешь гореть. Чья дисциплина – единственное, что придает твоему существованию форму и смысл.

Его руки не гладили. Они утверждали владение. Широкие ладони с тяжелыми, изящными пальцами лежали на моих бедрах, прижимая их к холодному полированному дереву стола с такой силой, что под кожей обещали остаться синяки-отпечатки. Его глаза, два бездонных озера первозданной тьмы, не отрывались от моего лица, вычитывая каждый микродвижек, каждый оттенок моего выражения. В них не было ни гнева, ни страсти – лишь холодное, абсолютное сосредоточение хозяина, оценивающего свою непокорную собственность.

И я улыбнулась. Губы растянулись в дерзкой, вызывающей усмешке. Я медленно откинулась назад, позволив спине коснуться стола, и оперлась на локти. Поза была вызывающе-распутной, броском перчатки в лицо его величавому спокойствию. Шелк платья зашипел, скользя по поверхности.

– Папочке не нравится, когда его дочку трогает другой дядя? – мой голос прозвучал сладко, ядовито, как ликер с примесью стрихнина.

Я увидела, как что-то пробежало в глубине его глаз – не гнев, а что-то более сложное, более опасное. Ясное понимание моего неповиновения. И в этот миг я совершила акт почти невообразимой дерзости. Я подняла руку и положила ладонь ему на затылок. Прикосновение было одновременно ласковым и властным. Я почувствовала под пальцами густые, идеальные волосы, теплоту его кожи, скрытую под ними несокрушимую мощь. И притянула его к себе.

– Так закончи то, что не доделал он, – прошептала я, и мой голос дрогнул не от страха, а от предвкушения. Я подтолкнула его голову вниз, к самому центру моей пылающей, непокорной наготы.

Он не сопротивлялся. Он подчинился этому приглашению с той же холодной, методичной грацией, с какой обрушивает горы. Он опустился на колени перед столом, и этот жест – всемогущий Архитектор, стоящий на коленях между ног своей творения – был самым развратным и властным, что я когда-либо видела. Его взгляд все еще был прикован ко мне, когда он наклонился.

Первое прикосновение его языка было не лаской. Оно было… исследованием. Холодным, бесстрастным, как прикосновение лезвия к коже перед разрезом. Он провел им по самой чувствительной, самой сокровенной части меня, и я не смогла сдержать глубокий, содрогающийся вздох. Это был звук, в котором смешались боль от его недавней хватки, унижение от позы, дикая, преступная гордость за то, что я заставила его это сделать, и первая, предательская волна совершенно иного, чистого и огненного ощущения. Он не торопился. Его язык был инструментом не удовольствия, а пристального, безжалостного изучения, стирания чужого следа и наложения своего собственного, куда более глубокого, куда более властного. Каждое движение было уроком. Напоминанием о том, чьим я была. И от кого, в конечном счете, исходило любое дозволенное мне наслаждение.

Я лежала на столе, откинувшись на локти, и смотрела в потолок, где в темном лакированном дереве отражались тусклые блики. Но видела я не его. Я видела звезды, что горели в его глазах, и чувствовала, как мой мир сужается до одной-единственной, невыносимо острой точки.