Таинственный мрак – Иллирия: Древняя искусительница (страница 1)

Таинственный мрак

Иллирия: Древняя искусительница

Глава 1. Иллирия – Древняя Искусительница

Клуб выхлестнул очередную порцию басового гула. Я стояла в тени, наблюдая за ним. Он вышел перекурить, этот самоуверенный кот в кожаной куртке. Воздух вокруг него вибрировал дешевым самомнением.

– Есть закурить? – мой голос был шелковым, обволакивающим.

Он обернулся, и я позволила ему увидеть все, что он хотел: светлые волосы, падающие на плечи, и эти карие глаза, будто созданные для того, чтобы в них тонуть. Он ухмыльнулся, протягивая открытую пачку.

– Курение вредит здоровью, знаешь ли, – пробормотал он, и его взгляд скользнул по мне, оценивающе, собственнически.

Я приняла сигарету, позволив своим пальцам слегка коснуться его. – Да ты что говоришь. А ты здесь котик один, или твоя хозяйка где-то бродит?

Его ухмылка стала шире. – Хозяйка? Я сам хозяин, красотка. Для кого угодно могу им стать. Хочешь попробовать?

Он сделал шаг, его рука потянулась, чтобы обвить мою талию, утвердить власть. В этот миг я позволила иллюзии рухнуть.

Время для него остановилось. Воздух загустел, как сироп. Я видела, как его глаза, полные глупой уверенности, расширились, застыли, когда из-под моих волос выступили изгибы тонких, острых рожек, а в глубине зрачков вспыхнул нечеловеческий, тлеющий огонь. Моя рука, уже не рука, а орудие с длинными аметистовыми когтями, впилась в его запястье. Не просто взяла – пронзила, сомкнулась вокруг, чувствуя, как под остриями рвется плоть и проступает влажная теплота.

– Я разрушу твою иллюзию, – мой голос стал низким, вибрацией, идущей из самой преисподней.

Я притянула его к себе, лишая воли, лишая опоры. Поднесла сигарету ко рту, сделала медленную, демонстративную затяжку, наблюдая, как тлеет огонек. Затем, не сводя с него глаз, приложила раскачивающийся кончик к его груди, прямо над сердцем. Шипение плоти, запах паленой ткани и кожи. Его крик, короткий и животный, был музыкой.

Резкий толчок – и он пригвожден к холодной бетонной стене лицом. Моя сила прижала его, сделала беспомощным. Я провела когтями по его спине, через куртку, через ткань, оставляя на память длинные, расходящиеся полосы-царапины. Он рванулся, жалкая попытка сопротивления.

– Что ты такое?! Отпусти!

Я проигнорировала мольбу. Мои пальцы нашли пояс, пряжку. Резким движением вниз – и его штаны рухнули к лодыжкам, обнажая уязвимость. Он замер, поняв, осознав масштаб своего падения. И тогда я вошла в него. Не с нежностью, а с холодной, ядовитой решимостью завоевателя. Его тело выгнулось в немой гримасе, крик, сорвавшись, превратился в хриплое, нечеловеческое клокотание. Его свободная рука бешено заскребла по шершавому бетону, сдирая кожу с костяшек.

Я прильнула к его уху, зажав ладонью рот, чувствуя под пальцами его отчаянное дыхание. Мой шепот был сладким ядом, обещанием и проклятием одновременно:

– Тише, тише, мой сладкий… Не сопротивляйся так грубо. Прими это. Прими мое владение. Тебе… тебе ведь это нравится. Чувствуй, как горит каждый нерв. Чувствуй, кому ты теперь принадлежишь.

И я продолжила движение, методичное, неумолимое, превращая его боль, его унижение и его подавленное, темное возбуждение в симфонию абсолютного подчинения. Стена стала его алтарем, а его сломанные стоны – самой искренней молитвой.

Время для него потеряло всякий смысл. Оно превратилось в растянутую паузу между одним ударом сердца и другим, в пульсирующую волну боли, странно смешанной с чем-то запретным и темным. Его крик, заглушенный моей ладонью, утонул в бетонной гулкости стены. Он был звуком ломающегося эго, и я пила его, как нектар.

Мои движения не были порывистыми. Они были размеренными, неумолимыми, как работа станка. Каждый толчок глубже запечатывал его в новую реальность, где он был не хозяином, а вещью. Бетон крошился под его ногтями, оставляя кровавые борозды. Я чувствовала, как его тело, сначала напряженное в отчаянном сопротивлении, начало сдавать. Мускулы живота дрожали мелкой, предательской дрожью, спина выгибалась уже не только от боли.

– Видишь? – прошептала я, касаясь заостренным кончиком языка его мочки уха. – Твое тело мудрее твоего гордого ума. Оно уже понимает. Принимает.

Я ослабила хватку на его рту, позволив ему дышать, позволив услышать собственные прерывистые, сдавленные звуки. Он не кричал больше. Он стонал. Низко, глубоко, и в этом стоне была уже не только агония.

Моя свободная рука, все еще украшенная длинными, устрашающими когтями, скользнула по его боку, по груди, не причиняя новых ран, но обещая их в любой миг. Когти лишь слегка царапали кожу, оставляя ледяные мурашки. Потом я обвила ею его горло, не сжимая, а просто чувствуя под пальцами дикий стук сонной артерии. Власть была абсолютной.

– Кто ты теперь? – спросила я, не прекращая своего ритма. Голос был полон сладкой, ядовитой жалости. – Где твое хозяинство? Оно вытекло из тебя, как всякая ложь.

Он попытался что-то сказать, но получился лишь хриплый выдох. Его голова упала на холодный бетон. Капитуляция. Я ощутила это каждой клеточкой своего неестественного существа. Горькая, пьянящая победа.

Я прижалась к его спине всем телом, чувствуя, как он горит изнутри. Мои рожки скользнули по его взмокшим волосам.

– Теперь ты мой, – прошептала я, и это был не вопрос, а приговор, скрепленный кровью, болью и этой противоестественной близостью. – Мой испуганный, сломленный кот. И я научу тебя любить свой ошейник.

Я ускорила движение, уже не скрывая своей цели. Его стон перешел в рычание, полное отчаяния и темного, позорного экстаза. Его тело напряглось в последней судороге, не в попытке вырваться, а в неконтролируемом спазме, отдающем последние крупицы воли.

Когда все закончилось, я не отпустила его сразу. Держала, прижатого к стене, давая осознать всю глубину падения. Потом медленно, почти нежно, высвободилась. Он сполз по стене на колени, не в силах поднять голову, дрожа всем телом. Штаны бесформенным пулом лежали вокруг его лодыжек.

Я поправила платье, и в тот же миг иллюзия вернулась. Рожки скрылись под волосами, когти втянулись, оставив лишь тонкие, изящные пальцы. Только в глазах, если бы он посмел в них взглянуть, все еще тлел тот самый адский огонек.

Я зажгла новую сигарету от старой, сделав неспешную затяжку. Дым заклубился в холодном воздухе.

– Курение вредит здоровью, – сказала я тихо, глядя на его согнутую спину. – И не только сигареты.

Повернулась и сделала шаг в сторону шумящего клуба, оставив его на коленях в грязи переулка, с выжженной меткой на груди и с новой, страшной правдой в разбитом сердце. Но прежде, чем раствориться в толпе, я обернулась и бросила через плечо, словно милостыню:

– До встречи, котик. Буду скучать.

Прогулка по человеческому миру была моим изысканным, слегка циничным развлечением. Я ступала по асфальту, обтекаемая равнодушными волнами людей, и улыбалась. Улыбка была моей самой изощренной маской и моей единственной правдой. Они не замечали меня. Онине могли заметить. Их взгляды, эти слепые щупальца сознания, скользили сквозь меня, как сквозь дым, ища что-то твердое, простое, реальное. А я была всем, что угодно, только не реальностью. Я была намеком на полузабытый сон, смутным обещанием в глубине подсознания.

Глава 2. Игра в Господство

Я остановилась перед огромной стеклянной витриной, холодным зеркалом человеческого тщеславия. И позволила иллюзии проявиться в отражении во всей ее убойной простоте. Девушка. Светлые волосы, шелковистый водопад, обрамляющий лицо с чертами, от которых замирает сердце. Глаза – два бездонных колодца карего бархата, в которых тонет разум. Фигура, выточенная по капризу какого-то развращенного бога, – плавные линии, намекающие на мягкость, и острые углы, обещающие опасность. Красота. Молодость. Совершенство. Ловушка.

Я смотрела в глаза своему отражению, и где-то в их глубине, за маской невинности, плясали черные язычки ада. Это была моя самая изысканная, самая страшная тайна во всей этой вселенной, полной пошлых космических загадок. Я не просто скрывалась. Я была самой сущностью скрытого, самой плотью от запретного плода.

Иллирия. Звук этого имени на человеческом языке был лишь слабым отголоском моей истинной природы. Среди их скудной, убогой классификации мне отводилась рольсуккуба. Демон-искусительница. Питающаяся страстью, сексом и… болью. Я смаковала это слово на языке, как конфету. Боль. Не простая, животная, а та, что завязывается в тугой, сладкий узел с экстазом, та, что ломает границы личности и выпускает наружу самое темное, самое истинное. БДСМ? Это их детская забава, букварь, пародия на истинное господство и истинное подчинение. Я писала эту поэму на сломанных волях и стонущей плоти.

Я жила среди них, в самой гуще их мнимой жизни. Я была тенью за их окнами, невнятным шепотом в темноте спальни, внезапной, ничем не обоснованной дрожью в самый разгар наслаждения. Я была воздухом, которым они дышали, и кошмаром, от которого просыпались в липком поту.

А появлялась я только тогда, когда голод начинал петь во мне свою тихую, неумолимую песню. Когда жажда становилась острой, как самый изящный из моих когтей. Тогда я выбирала. Я находила того, чья самоуверенность кричала так громко, что почти заглушала тихий стон его одинокой, темной души. Того, кто считал себя хозяином, королем, богом своего маленького мирка.