Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (страница 23)

Я была очень напугана, поэтому мне и в голову не приходило прибегать к каким-то фортелям. Я тряслась от одной мысли, что они обо всем могут сказать Яцеку. Это очень опасные люди. Майор принялся выпытывать у меня, о чем я в последний раз говорила с Тоннором. Более всего майора интересовало, не вспоминал ли он о намерении уехать, не упоминал ли страну или город, не обещал ли написать мне.

Я сказала, что он вовсе не собирался уезжать и что он наверняка в Варшаве, так как только что вернулся из торговой поездки. Майор задумался и через некоторое время очень сурово произнес:

– Этот человек сбежал. Но он наверняка еще пребывает в Польше. Все пограничные пункты строго охраняются. И нет сомнения, что рано или поздно мы поймаем его. Однако я надеюсь, он постарается связаться с вами, если отношения, которые вас соединяли, имели какой-то более глубокий чувственный компонент…

– Но, пан майор… – прервала я его. – Меня с ним ничего не связывало. Даю вам в том слово чести.

По выражению его лица я поняла, что он мне не слишком-то верит, но он лишь нетерпеливо отмахнулся:

– До этого мне дела нет, извините. Между тем для меня важно, чтобы, если Тоннор пришлет вам депешу или письмо, вы тотчас сообщили мне. Знаете ли вы его почерк?

– Нет.

Майор положил передо мной несколько листков бумаги. На каждом был другой почерк.

– Вот образцы. Если вы получите письмо, подписанное одним из таких почерков, то должны сразу же, не открывая конверта, принести письмо сюда, в бюро. Коль Тоннор вам позвонит, вам следует постараться узнать от него, где он находится. И ни в коем случае не класть трубку на рычаг. Вы понимаете? Это даст нам возможность выяснить, с каким аппаратом вы были соединены. Полагаю, я могу доверять вам и верить, что вы точно выполните данные инструкции. В противном случае мне придется прибегнуть к контролю вашей корреспонденции и телефона, что, естественно, не является чем-то приятным.

Я заверила его: он может мне доверять. И тогда он спросил меня, видела ли я кого-нибудь у Тоннора. Я сказала, что совершенно никого, за исключением горничной.

– Сумели бы вы ее опознать?

– Конечно же.

Когда он принялся надевать пальто, я догадалась, что нам придется ехать в тюрьму. Но все оказалось куда хуже. Машина остановилась перед моргом. Господи, какое же это ужасное чувство! Меня привели в мрачный зал, где лежало много трупов, укрытых белыми простынями. В воздухе царила невыносимая духота. Я была близка к тому, чтобы потерять сознание. Никогда еще я не видела чего-то настолько ужасного.

Лицо открыли, я сразу узнала ее. Была она очень синей, а глаза ее были открыты.

– Да, это она, – сказала я. – Ее… ее убили?

Майор отрицательно покачал головой. А когда мы вышли из морга, пояснил:

– Она сама отравилась во время ареста на вокзале.

– Отравилась? Почему? Она что, тоже была шпионом?

– Да. Ее сообщник сумел сбежать только благодаря маскировке. А она предпочла смерть тюрьме.

Я была совершенно выбита из колеи. Вернулась домой и легла в постель. Боже мой, какие страшные вещи происходят в мире. Как же это все отвратительно и подло. Я не любила ее, но ведь она была молодой и симпатичной. Эти злодеи втягивают в свои глупые дела женщин. Это не по-людски. Будь я президентом, я бы категорически запретила впускать шпионов в Польшу. Да к тому же впутали еще и меня. Гальшке я этого до смерти не прощу. У меня мурашки по коже бегают, когда понимаю, что за чудовищный скандал мог возникнуть, если бы мои показания предали огласке. Для Яцека это был бы настоящий удар. А отец!.. Лучше даже не думать об этом!

Я дрожу от одной мысли, что Тоннор может мне позвонить. Боже мой, я не желаю ему зла, но хотела бы, чтобы его побыстрее схватили.

Правильней всего было бы уехать. Хотя бы в Холдов. Но я не могу. Во время моего отсутствия один Бог знает, что может произойти между Яцеком и той женщиной. Я должна за всем проследить сама. Завтра утром надо съездить к дядюшке Альбину. Не могу понять, отчего он не подает признаков жизни.

А теперь – спать, любой ценой.

Понедельник

Яцек, выходит, не соврал. Он и правда одолжил денег Станиславу. Сегодня я убедилась в этом лично. Яцек при мне вскрыл конверт, принесенный клерком с фабрики. В конверте были векселя на пятьдесят тысяч.

По этой причине я сказала дяде:

– Сомневаюсь, чтобы эта женщина была шантажисткой. Если бы она хотела от Яцека денег, он бы предпочел их на всякий случай сохранить – и никому не одалживать. И это меня беспокоит сильнее всего.

– И отчего же тебя беспокоит это? – удивился дядя.

– Ну, потому что если дело не в деньгах, то, скорее всего, – в нем самом.

Дядя задумался и покачал головой:

– Мне до сих пор не удалось разобраться в ее намерениях. Я видел ее пять или шесть раз, но мы еще на очень официальной ступеньке. Повода к более серьезному разговору у меня с ней не было. Когда я заметил, что мне знаком тот молодой человек, с которым она выходила из лифта, она оставила мое замечание без внимания. Эта женщина обучена вести себя в обществе. Прекрасно умеет говорить ни о чем.

Я была немного разочарована.

– Я, дядя, возлагала на ваши таланты куда большие надежды.

– Да и я возлагал немалые, – улыбнулся он. – И поверь, это очень интересная женщина, и я, по крайней мере, не жалею, что познакомился с ней.

– Но не может того быть, чтобы она ничем себя не выдала. Она ведь должна была что-то говорить о себе?

– Да, – признался дядя. – Однако я сомневаюсь, пригодится ли нам для чего-то подобного рода информация. Рассказала мне, что отец ее был женат на бельгийке и где-то под Антверпеном имел заводик. После смерти родителей она все ликвидировала и сперва получала образование в Академии изящных искусств в Париже, потому что хотела стать художницей, затем путешествовала, причем много. Из ее рассказов можно сделать вывод, что она знает почти весь мир. Хотя материальные условия позволяли ей пользоваться независимостью, она некоторое время даже была журналисткой и отсылала из разных стран корреспонденции в американские журналы. Больше всего времени она провела на французской Ривьере. Однако всегда и везде останавливается в отелях.

– Ну, она вам, дядя, рассказала достаточно много.

– На первый взгляд. Но из всего этого мы мало что можем для себя вытянуть. Естественно, я пересылаю всю эту информацию в детективное бюро в Брюсселе. Однако сомневаюсь, что это нам как-то пригодится.

– Тогда как мы поступим?

– Нужно набраться терпения. И рассчитывать на счастливый случай.

– А вы не пробовали просто подпоить ее?

Он засмеялся:

– Увы, все попытки ни к чему не привели. Мисс Элизабет Норманн утверждает, что ее организм обладает идиосинкразией к алкоголю. Некогда, будучи еще совсем ребенком, она выпила бокал шампанского и так отравилась, что чуть не умерла.

– И может ли быть это правдой?

Дядя Альбин пожал плечами:

– Возможно, между тем к делу это не имеет никакого отношения. Что же до твоего замечания, будто ей не нужны деньги, то мне оно кажется совершенно справедливым, поскольку женщина эта наверняка богата. У нее прекрасные украшения стоимостью в несколько сотен тысяч, очень дорогие шубы и наилучшие туалеты. Я в таком не особо понимаю толк. Должно быть, она распоряжается немалым богатством. И кажется нормальнейшей женщиной в мире. У нее живое воображение, разносторонние интересы, она разбирается в музыке, живописи, архитектуре, урбанистике. Любит узнавать новых людей.

– Дядя, вы ей кого-нибудь представляли?

– О да. Нескольких человек.

Я возмутилась:

– И как же вы позволили себе такую неосторожность?! Ведь они в разговоре с ней могут назвать – и наверняка называли – вашу фамилию. Она сразу сообразит, что господин, с которым она познакомилась, вряд ли случайно носит ту же фамилию, что и моя девичья.

– Об этом можешь не беспокоиться, – успокоил меня дядя. – Для этой женщины, которая не владеет ни одним из славянских языков, все наши фамилии невозможно не только запомнить, их немыслимо даже произнести. Я в этом неоднократно убеждался.

– И все же это она писала Яцеку – и писала по-польски.

Дядя кивнул:

– Что для меня совершенно необъяснимо. Я убежден, писала или она, или кто-то, знающий польский. Если она сама – то я, скорее, склонен допускать, что переписывала это с чужой рукописи, рабски копируя буквы и не понимая содержания. Уверен в одном: польского языка она не знает. Я проводил сотни экспериментов. Например, отправившись в ресторан, сделал вид, что плохо понял ее пожелания, и отдал кельнеру другие распоряжения. Либо неожиданно вставлял какое-нибудь польское слово, либо в разговоре, что вел рядом с ней, позволял себе какую-то реплику о ней. Мне следует доверять своей интуиции. Ни разу в ее глазах или чертах лица, в поведении либо выражении не промелькнуло ни малейшего намека на реакцию. Не может она знать польский. Это для меня аксиома.

Я задумалась и тряхнула головой.

– Но для меня в таком случае остается необъяснимым, отчего она писала Яцеку по-польски?.. Если ей пришлось так напрягаться, чтобы рабски копировать чье-то письмо, то почему она не использовала обычнейшего французского языка – или английского, которые знает?.. Ведь Яцек тоже владеет ими… Нет, дядя, все это дело представляется мне куда более таинственным и сложным, чем кажется. В мире вообще множество сложных и неожиданных вещей…