Türker Ünlü – Кара Фатма – Тень справедливости Стамбула (страница 1)
Türker Ünlü
Кара Фатма – Тень справедливости Стамбула
КАРА ФАТМА
1984 год, станция Айдын
Это была такая пронзительная боль, что ей казалось, будто её разрезают ножом от рёбер до паха. Ржавым и острым, но с зазубринами на лезвии, тупым ножом, который разрывал её живот.
Она не знала, какой был год, а месяц был одним из тех, что соответствовал зиме. Единственный временной отрезок, который она осознавала, – это время на часах. Потому что она помнила, что мёрзла из-за потемневшего неба, всего несколько минут назад. Теперь же её тело горело в огне, и причиной этого была родовая боль, начавшаяся с излития вод из влагалища. Смерть – это такое ощущение, думала она. Интересно то, что в тот момент она не думала ни о ком, кроме себя, и даже не вспоминала о знакомых потерянных душах. Хотя она не могла забыть, кто был тем мужчиной, от которого она получила такое удовольствие, и который стал причиной её состояния, пока её тело в течение девяти месяцев растягивалось до предела. Что сейчас делал производитель того упорного сперматозоида, который первым пробил яйцеклетку и поселился внутри? Она понятия не имела.
Она не чувствовала вкуса текущей по лицу смеси слюны, слёз и пота. Во рту была только тяжёлая, сухая жидкость, которая мешала ей свободно дышать. Она видела вздувшиеся вены на висках, готовые лопнуть, в зеркале туалета, освещённом мигающим белым флуоресцентным светом. Зеркало было таким грязным, что пятна от брызг воды образовывали белые ореолы, доходившие до самой поверхности, и отражение было трудно разглядеть. Как и в материальности жизни, это было похоже на просмотр пейзажа через закрытое шторами окно или на луну в полнолуние, скрытую дождевыми облаками, – всё в тумане.
Она не знала, куда положить руку, и в женском туалете с потрескавшейся плиткой, потолком, уходящим ввысь, и, напротив, как можно более узком, она дышала одновременно ртом и носом, издавая звуки, близкие к рычанию. Между ног текли тёплые воды, образуя лужу на полу. Если она не ошибалась, от холода пар шёл от тёплой маточной воды на грязном полу. Под раздражающим эффектом мигающей и гаснущей длинной белой лампы она видела в отражении в луже, как её влагалище широко раскрылось. Когда её тело, покрытое потом, достигло пика тепла, она, чтобы поскорее избавиться от этой боли, опустилась на пол и легла на спину на мокрый пол, и от текущей воды живот немного опустился.
До туалета на вокзале она еле дошла, почти ползком. Вечерний поезд приходил около 20:00 и через десять минут уходил. Толпа выходящих и входящих внезапно исчезала, как бильярдные шары чёрного, коричневого и серого цветов, знающие, в какие лузы войти, – люди в пальто, защищающиеся от холода.
Когда она протянула руку к сумке, повешенной на латунную ручку двери, которую она заперла за собой, в спину вошла самая сильная боль. Когда боли входили через спину, они были смертельными, как спазм сердца. Как первый удар в спину от самых доверенных людей, желающих тебя ранить. Почему в таком юном возрасте она переживает эту пытку? Разве быть матерью – не хорошо? Почему человек выбирает то, что причинит ему столько боли? В городе, где она провела в уединении время, пока живот не вырос до такого размера, никто не рассказал ей, что такое роды. Когда схватки стали частыми и ритмичными, она была всего лишь существом, опытным благодаря природе. Если в её судьбе было жить, то малыш и она выживут, но выживут ли они на самом деле? Безответные, летающие вопросы, если бы у них был запах, не отличались бы от резкого, гнилого аммиачного запаха, пропитавшего туалет. Запах, который перекрывал желание дышать и жёг носоглотку, когда вынужденно вдыхаешь его.
Когда живот был близко к носу, она, не думая о том, что одежда испачкается, повернула бедро к двери и попыталась раздвинуть его двумя руками, но не смогла. Она закрыла отверстие в полу туалета цветной плетёной нейлоновой сумкой для рынка. Но из-за того, что плиточник не сделал уклон, она каталась по мокрому полу. У неё не осталось сил даже на свой собственный вес. Пусть закончится эта мука, которую она переживает. Трещины под пупком и по бокам дополнялись вздутием вены посередине, её живот, начавший синеть, мог лопнуть в любой момент.
Грязный пол туалета был достаточно холодным, согретым тёплыми водами, текущими изнутри. Белые квадратные плитки имели желтоватый оттенок, переходящий в коричневый, и она раздвинула ноги в форме 'M' на чёрной грязи, образованной от влаги. Она тужилась, тужилась и задыхалась. Это была такая боль, что если бы у неё в руках был что-то острое, она бы воткнула в живот и вытащила то, что пожирало её изнутри. Её руки не дотягивались от огромного живота до паха, опухоль опустилась вниз, и желание тужиться пришло снова, её дыхание было как у задыхающегося существа, в последний раз, когда она потужилась, она почувствовала, как от горла до кишечника её внутренности вытаскиваются наружу, словно цепью.
Наконец, она смогла схватить бедра и раздвинуть их в стороны, через прилипшие от пота чёрные волосы она видела в размытом взгляде на деревянную дверь, как часть её отрывается и скользит. Её последний крик был таким сильным, что она не знала, плачет ли она? Или кровоточат глаза? Течение было таким обильным, что она почувствовала облегчение, как будто вытаскивают мокрое полотенце, свёрнутое в рулон. С закрытыми глазами, с поднимающейся и опускающейся грудью, в пол туалета раздался звон 'ингааа'.
Когда она прекратила бороться и сдалась, мука закончилась. Все проблемы продолжаются, пока не сдаёшься, облегчение приходит, когда перестаёшь ценить себя. То, что вышло из живота, всё ещё было связано с ней пуповиной. Кровавые куски, вышедшие изнутри, вызывали дрожь. Пока малыш хныкал и плакал, она с трудом прислонилась спиной к стене и увидела, как пуповина пульсирует, как вена. На мгновение ей пришло в голову, что они никогда не разлучатся. Она закрыла глаза и покачала головой из стороны в сторону, как будто говоря нет. Она не знала, сколько времени прошло, малыш всё ещё лежал на мокром полу, и его голос перешёл в дрожащий шёпот. Она взяла его на руки, посмотрела на лицо, чёрные волосы и всё лицо покрыто засохшей кровью и серой слюной. Пуповина больше не пульсировала, она уменьшилась по сравнению с первым моментом, она просидела так больше пяти минут и посмотрела на часы с коричневым кожаным ремешком, перевернутым на запястье, маленьким механизмом, золотым покрытием, и начала мысленно готовиться к тому, чтобы встать, с нормализовавшимся пульсом.
Она откусила скользкий шнур недалеко от пупка малыша и испугалась, увидев одновременно текущую кровь. Она позволила крови, текущей всё меньше, капать на шнур, связанный с малышом, цвет которого был близок к фиолетовому, голос которого уже затих, и завязала узел. Она сняла мокрую одежду и завернула малыша, он полностью затих и заснул, чувствуя сердцебиение близко. Он думал, что вернулся к знакомому ритму, чувствуя сердцебиение матери. Они пробыли так какое-то время, затем время напомнило о себе. Она достала из сумки чистый и сухой свитер и надела его. Когда она встала, ноги дрожали, и из влагалища всё ещё текла кровь. Она откусила одну из своих белых маек с кружевными краями с боку, разорвала и подложила под себя. Во время этих движений суставы покалывало. В это время малыш, которого она положила в раковину, снова заплакал тонким голосом от холода. У неё не осталось сил, она посмотрела на часы во второй раз. Было 21:15, у неё было ровно пятнадцать минут. Сумка немного намокла, с тёмно-зелёными брюками она выглядела как беженка, только что перешедшая границу. Она осмотрела вокруг, перед выходом взяла малыша на руки и поискала сухое место. Всё было заполнено смесью крови и слюны, как в использованной грязной операционной. Она поставила ноги вместе, положила малыша на свои ботинки, которые не снимала, и напилась воды из крана. Зрение немного прояснилось, она посмотрела в грязное зеркало, откинула чёрные каре волосы назад и надела коричневую шапку. Малыш, который не переставал плакать, она взяла на руки, надела сумку на плечо и поняла по гулу снаружи, что поезд вот-вот приедет. Она приоткрыла дверь и выскочила, когда никого не было. По сравнению с внутри, свежий и холодный воздух прочистил весь разум. Резкость запаха горящего угля и дыма оседала на холодной станции города.
Когда она повернула взгляд направо от рельсов, он исчезал в туннеле. Направление последнего поезда дня было из того туннеля. Она пошла к туннелю как можно быстрее, но хромая. Несмотря на жёлтые уличные фонари, слабо пытающиеся осветить рано потемневшее небо, она шагала в углубляющуюся тьму и шла близко к влажным рельсам, выложенным кирпичом. Воздух был влажным и тёплым по сравнению с外面. Она нашла ступеньку справа, напоминающую маленькую могилу. Положила малыша внутрь, пустота была на ладонь больше роста малыша, она сразу повернулась спиной, чтобы не смотреть, и начала быстро шагать к выходу из туннеля. Пока она шагала по камням железнодорожного пути, точнее, по измельчённым кускам скалы, которые причиняли дискомфорт, назад, сзади смешались крик поезда, как сирена, и плач малыша. Поезд издавал голос, чтобы не поймать, малыш – чтобы не остаться один. Если она не выйдет из туннеля, молодая мать может быть раздавлена между кирпичной стеной и поездом, и цветок на её носу мог быть ядовитым закумом. Ей было больно, быстро продвигаться по наклонному узкому туннелю по камням, уложенным на рельсы, было невозможно. Поезд начал снижать максимальную скорость, звук тормозов с рельсов был отдельным криком, приближающимся к входу в туннель, скорость была огромной. Свет от лампы на локомотиве словно родил солнце в туннеле.