Т. Р. Нэппер – 36 улиц (страница 3)

Держа в другой руке кружку с саке, она прошла в соседнюю комнату.

Бао сидел за письменным столом, столешница из фальшдерева потерта и поцарапана, сбоку гибкий экран, прямо перед ним початая бутылка бренди и блюдце с семечками. Одет он был просто. Поношенный пиджак, рубашка с мятым воротничком. Как обычно, ничего такого, что указывало бы на его статус наиболее влиятельного гангстера в Ханое.

Сев напротив Бао, Линь под его пристальным взглядом налила себе в кружку. У Бао была привычка долго разглядывать своего собеседника, прежде чем заговорить. Линь не могла сказать, то ли он обдумывает свои слова, то ли пытается рассмотреть что-то в своем собеседнике. Временами ее тревожил еще один момент, связанный с окружающими Бао слухами: действительно ли его интересовало то, что ему говорили, или же его мысли витали где-то в другом месте, в джунглях.

Отняв рубашку со льдом от виска, Линь зажгла сигарету, закрыла крышку стальной зажигалки и положила ее перед собой на стол. Держа в одной руке лед, в другой кружку с саке и сигарету, она приготовилась слушать.

Криво усмехнувшись, Бао поднял свой маленький красный стаканчик.

– За твое здоровье! – сказал он.

– Chúc sức khỏe, – ответила Линь, и они выпили.

Бао всегда казался спокойным, сдержанным, лишь изредка позволяя себе сухо пошутить. За все те пять лет, что Линь его знала, она лишь однажды видела его в ярости. Хотя тот раз… Ну да ладно.

– Ты сделала дело, – сказал Бао. Это был не вопрос.

– Да.

– Только это и имеет значение.

Ничего не ответив на это, Линь глубоко затянулась сигаретой.

– Линь, сколько тебе лет? – спросил Бао.

Линь вопросительно подняла брови.

– Это имеет какое-то значение?

– Да, – подтвердил Бао, ожидая ответа.

– Двадцать четыре года.

– Гм. Дух твой гораздо старше. Но все равно ты сохраняешь наивность молодости.

– Мать вашу, дядя, я гангстер с девятнадцати лет! У вас.

– Да. Однако в молодости еще можно во что-то верить.

Линь залпом осушила кружку. Наполнив ее снова, она сказала:

– Это все, дядя, что у вас есть: «не будь наивной»? «Ты молодая и не знаешь, о чем говоришь»?

Какое-то мгновение Бао пристально разглядывал ее.

– Ну… да. Со всеми остальными это работает. – Он усмехнулся. – Они почтительно кивают, после чего наливают себе мое бренди.

– Ха! Пейте сами свое долбаное бренди. – Сияние от «ледяной семерки» расползалось по всему организму. Одна капля, как раз достаточно, чтобы тело расслабилось, рассудок сосредоточился, сознание переключилось на нейтральный режим. Бао был единственным помимо ее родных, с кем Линь чувствовала себя уютно, разговаривая по-английски. Возвратившись во Вьетнам почти девять лет назад, она понимала практически все, что говорили ей по-вьетнамски, но все-таки находила полезным перепроверять незнакомые слова на сетчатке глаза, убеждаясь в том, что правильно поняла их смысл.

У нее были свои сильные стороны. Две, по крайней мере. Но способности к языкам в это число не входили. Линь терпеть не могла смех, звучащий всякий раз, когда она ошибалась с интонацией; стесняясь употреблять новые слова, она умолкала. Стремящаяся к совершенству, остро реагирующая на свои ошибки, гордая: порочная троица, когда речь заходила об изучении языка. Поэтому Линь говорила мало. Переходя с английского на вьетнамский, стесняясь использовать оба языка, стесняясь своего непонятного положения.

Своей неразговорчивостью Линь заслужила в банде прозвище Молчаливая. Вначале ее называли Мышкой, но после того, как она сломала колено Весельчаку Трану и ткнула его лицом в сковороду с жарящимися соевыми бобами, ребята… ну, они рассудили, что Мышка не очень ей подходит. Весельчак назвал ее Заморской собакой. Пожалуй, это была последняя членораздельная фраза, которую он произнес. Губы расплавились, нос оказался где-то сбоку – жуткое, невнятно бормочущее зрелище, на которое страшно было смотреть.

Бао сделал вид, будто ничего не заметил: Линь дралась именно так, как он ее научил. Выписавшись из больницы, Весельчак не захотел оставаться в Ханое. Собрал свои вещички и уехал. По слухам, чтобы участвовать в подпольных боях без правил в Дананге.

Линь дралась с ним молча. Выслушала оскорбление, после чего расправилась с обидчиком. Ничего особенного ей для этого не потребовалось: нужно просто быть умнее, крепче и злее всех остальных присутствующих.

Раздавив семечку ногтями, Бао отправил ее в рот, выбросив лузгу. По-прежнему внимательно смотря на Линь.

– Это война, – наконец сказал он.

– Да, – ответила Линь, откидываясь на спинку кресла. Кресла у Бао были удобные. Сшитая вручную обивка, мягкие подлокотники. Линь запрокинула голову назад так, что затылок лег на спинку, а лицо оказалось обращено к потолку. По нему стекала полосками влага, отчего белая краска вздувалась, пузырилась. В кабинете было прохладно. Какой смысл быть боссом, если к этому не прилагается кондиционер.

Линь курила, по-прежнему прижимая к виску лед, и смотрела на то, как по потолку течет вода. Слушала хруст ломающихся в пальцах Бао семечек; стук игральных костей и кружек с пивом на столах в соседнем помещении убаюкал ее, вернув к тому первому разу.

Глава 03

Девятнадцать лет, пьяная, потерявшаяся. Языка не знает, слишком перепуганная, чтобы спросить, где она, на такси денег нет. Все до последнего доллары потрачены на свежее пиво. Пустой желудок, сожалеющий о том, что она не купила немного жареных соевых бобов. Вареного арахиса. Хоть чего-нибудь.

Мощеный переулок, со всех сторон стены, Старый Квартал. Посетители биа-хой, которую она только что покинула, проводили ее взглядами, угрюмую, с красными глазами. Жара, хуже, чем обычно, невыносимая, несмотря на поздний час, духота. Нервы у всех на взводе, последствия устроенной китайцами на прошлой неделе облавы. Призматическая граната, брошенная в дорогой ресторан, популярный среди китайских военных: два убитых офицера, два убитых официанта, десяток раненых. Не самое громкое нападение, вот только одним из убитых офицеров был генерал. Поэтому прошли облавы и аресты, появились трупы молодых мужчин и молодых женщин, которых подвергли страшным пыткам, а затем вывесили на всеобщее обозрение. Всюду осведомители, всюду Вьетминь, никому нельзя верить, ни с кем нельзя говорить откровенно.

Пошатываясь, она двинулась по переулку. Этот район назывался «Тридцать шесть улиц». Возможно, когда-то улиц действительно было тридцать шесть, до того, как был построен Старый Квартал. Тридцать шесть улиц для тридцати шести гильдий ремесленников, существовавших здесь семьсот лет назад: ткачей, изготовлявших шелковые ткани, ювелиров, работавших с серебром, столяров, работавших с деревом и бамбуком, лекарей, готовивших целебные отвары из трав, портных, шивших самую разную одежду.

Что бы ни находилось здесь в прошлом, сейчас это были мириады улочек, переулков, проходных дворов и погруженных в вечный полумрак тупиков, упирающихся в глухие кирпичные стены. Указатели сорваны, чтобы сбить с толку китайцев. Линь заблудилась в этом лабиринте, не зная, как вернуться домой, обратно в ту тесную, пропитанную страхом квартирку, где она жила вместе с Кайли и Фыонг. Она направилась к выходу из переулка, не обращая внимания на проносящиеся мимо стада глиммер-мопедов; оказавшись на улице, она как-нибудь сориентируется. Будет ковылять до тех пор, пока не окажется в каком-нибудь знакомом месте.

– Младшая сестра, куда ты идешь? – В тени мужчины, трое, рядом со своими видавшими виды мопедами. Двое играли во вьетнамские шахматы, третий наблюдал за ними; сейчас все трое смотрели на Линь.

Не обращая на них внимания, та прошла мимо, опустив голову.

– Младшая сестра, присоединяйся к нам, выпей чего-нибудь, – окликнул ее один из мужчин.

Линь оглянулась. Говоривший был с обнаженным торсом, а его приятели закатали рубашки, открывая животы. Тот, что без рубашки, был обрит наголо; в руке он держал бутылку дешевого ржаного виски.

Упали редкие капли дождя, крупные, оставляя пятна размером с ладонь. Плюх – шаг – плюх – шаг – плюх.

Линь ускорила шаг, стремясь оказаться подальше от липкого внимания троицы. Поскользнувшись в лужице, она едва удержала равновесие, тотчас же поскользнулась снова и растянулась на земле.

Мужчины рассмеялись. Линь поморщилась. Смущенная, она постаралась побыстрее встать и опять поскользнулась.

У нее перед лицом появилась рука.

– Давай помогу!

Отстранив протянутую руку, Линь с трудом поднялась на ноги. Только теперь до нее дошло, как же здесь темно – наверное, отключили свет. В оставшейся метрах в тридцати позади биа-хой уже забыли про нее. В нескольких шагах справа перед своим домом сидела старуха. Сморщенная, седые волосы с прямым пробором, смуглая уроженка гор, сидящая на шестидюймовом бамбуковом стульчике, моющая посуду в большом пластмассовом тазу. Она не смотрела на Линь. На этих улицах происходило много такого, что люди предпочитали не видеть.

Линь остро прочувствовала то, в каком она виде. Плечи голые, вся ее одежда – черная безрукавка, джинсы в обтяжку, на ногах резиновые вьетнамки. От жары и жирных капель дождя ткань рубахи прилипла к телу. Бритоголовый мужчина – примерно одного роста с Линь – окинул ее взглядом с ног до головы, задержавшись на груди.

– Оставьте меня в покое! – сказала Линь. По-английски.