Т. Р. Нэппер – 36 улиц (страница 2)

Этот дом был прочным. Просто старым, вход в него прятался в одном из переулков Старого Квартала. Запутанные лабиринты коридоров, без каких-либо указателей, скользкий бетон, зеленые пучки, торчащие из трещин, из водостоков.

Линь курила до тех пор, пока в дверь не постучали. Она поднялась на ноги, гибкая, проворная, в руке нож. Удобная черная рукоятка, длинное черное лезвие, два одинаковых ножа на обеих щиколотках, высококачественное оружие китайского спецназа, какими-то неведомыми путями попавшее на уличный базар в Ханое.

– Да? – спросила по-вьетнамски Линь.

Дверь со скрипом неуверенно приоткрылась, втягивая за собой человека. Это был уличный мальчишка, работающий на Линь, грязное лицо, выпученные глаза. Он был слишком беден, чтобы иметь булавку памяти, в комнате было темно, а край бамбуковой шляпы закрывал ему половину лица. И тем не менее Линь схватила мальчишку за волосы и мягко опустила ему голову так, чтобы он смотрел в пол.

– Они здесь, – пробормотал мальчишка.

Убрав лезвие в ножны, Линь достала из кармана пачку юаней. Все утверждали, что это мир без наличных денег. Вопреки многочисленным свидетельствам обратного. Начать с того, граждане не хотели записывать на свой счет проституток, какими бы ни были гарантии анонимности. Черный рынок признавал только наличные.

Линь вручила мальчишке банкноту. Тот жадно ее схватил, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Линь развернула его и выставила за дверь. В последнее время из-за постановки помех нейросвязь в Старом Квартале постоянно пропадала, поэтому Линь пришлось перейти на аналоговые линии и найти уличный коммутатор. Впрочем, так оно и к лучшему: проследить ее будет труднее.

Закрыв за мальчишкой дверь, Линь подошла к молодому герою, проверила наручники, сверкнувшие в лучах заходящего солнца, крепко стягивающие красные от крови запястья. Нужно будет добавить в счет за работу их стоимость.

Парень поднял на нее взгляд. Теперь им полностью завладел страх, прогнав последние остатки праведного гнева.

– Что со мной будет?

Тебя будут истязать. Виртуально, физически, до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать разницу. На протяжении нескольких недель. Тебя сделают предателем. Ты предашь всех, кого любил. Предашь все, что любил. Всех, с кем вместе сражался. Тебя заставят признаться во всех нападениях, в которых ты участвовал и о которых только слышал. А потом тебе всадят пулю. И закопают в джунглях в безымянной могиле.

– Не знаю, – сказала Линь.

Парень молча кивнул. Собирая остатки мужества.

Линь поймала себя на том, что внимательно разглядывает его. Тонкая рубашка, пропотевшая насквозь, угасающее мужество. Абсолютно одинокий. Линь облизнула губы, собираясь что-нибудь сказать, но передумала, услышав громкие шаги тяжелых ботинок на лестнице.

Быстро покинув комнату, Линь Тхи Ву разминулась с мужчинами, потупив взгляд, пряча лицо под краем шляпы. Не желая быть увиденной, но в первую очередь не желая увидеть их и твердую решимость у них в глазах.

Спустившись по лестнице, Линь подобрала бамбуковый шест, повесила на концы корзины с бананами, личи и мангостанами, всем тем, что смогла найти утром на рынке. После чего вышла в погруженный в темноту переулок, в горячий, влажный ночной воздух.

Свободные брюки, традиционная рубаха, коническая шляпа: если не присматриваться, ее можно было принять за молодую разносчицу. А разносчицы не заслуживают того, чтобы к ним присматривались. Линь направилась туда, где были свет и шум. На улицах лихорадочный сумбур, словно за плотным потоком девяти миллионов глиммер-мопедов и одного миллиона машин можно было забыть окружающий мир. Забыть войну. Как только Линь ступила на тротуар, ее ударила жизненная энергия города, ярость оккупации, поражения; этот воинственный, несгибаемый город теперь был сломлен. Теперь ярость выплескивалась в белый шум, накинутый подобно покрывалу на мысли и воспоминания.

В первую очередь на воспоминания. Забыть прошлое, забыть даже настоящее, скрыть его за звуком и движением, за спором по поводу цены товара, за потасовкой из-за мопедов, поставленных слишком близко друг к другу, за поножовщиной из-за исхода футбольного матча.

Целый город, пульсирующий страхом и отрицанием, пот, текущий по его лицу, в удушливом зное, забивающем горло и затуманивающем рассудок.

Удерживая на плечах бамбуковый шест с корзинами, Линь шла, не замечая всего этого. Призрак, неотъемлемая часть города. Обремененная тяжестью ноши, она обходила скользкие зловонные лужицы, в какофонии клаксонов и голосов уличных торговцев.

Сгибаясь под грузом корзин с фруктами, Линь пробиралась в смердящее сердце тридцати шести улиц.

Глава 02

Линь поднялась по узкой кривой лестнице. Затхлый воздух, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ноги в обуви с мягкой подошвой ходили по этим ступеням вверх и вниз, полируя, проминая их. «Кап-кап-кап» человеческого бытия, точащее камень, делающее его гладким и безразличным.

На четвертом этаже Линь постучала кулаком в стальную дверь. Отступив назад, она задрала голову вверх, позволяя нанокамерам под потолком – и обслуживающим их людям – изучить свое лицо. Одновременно датчики в двери получили пароль доступа от вживленного в ушную раковину импланта. Как только человеческий и технологический компоненты системы безопасности были удовлетворены, дверь со скрипом отворилась.

Линь шагнула в комнату, наполненную табачным дымом, смехом и кислым мужским запахом. Пожалуй, здесь собралась половина людей Бао – человек тридцать сидели на пластиковых стульях высотой по колено, пили, ели, играли в карты и в кости.

Они встретили Линь приветственными криками: «chúc sức khỏe!» Здоровья тебе! отправляя в себя рисовую водку и свежее пиво, раскрасневшиеся, шумные, веселые. Часами непрерывно курящие самокрутки из купленного на черном рынке дешевого табака, день за днем в ожидании очередного задания. Никотин тонкой желтой пленкой покрывал белые занавески, темнел пятнами на потолке. Цементный пол, который каждый день вечером за кормежку подметала сгорбленная древняя старуха, теперь был усыпан шелухой от арахиса и заляпан пролитым пивом.

За ближайшим к двери столом сидели тощий садист Тран по прозвищу Змеиная Голова и Бычья Шея Буи, склонившись над партией в командирские шахматы[4]. Подняв взгляд, Бычья Шея толкнул Змеиную Голову в плечо, указывая подбородком на Линь.

Бычья Шея, таксист из Сайгона в третьем поколении, теперь был одним из ведущих боевиков группы. Линь никак не могла понять, как к нему относиться. Формально в иерархии группы она занимала более высокое положение, однако ни сам Буи, ни кто-либо другой никак этого не показывал.

Вздохнув, Линь опустила шест с корзинами с фруктами на пол.

Тран ухмыльнулся, Бычья Шея разразился хохотом.

– Ба-ба-ба! – указал он стаканчиком на одежду Линь. – Эй! Молчаливая! Приготовь-ка мне phô!

– Младшая сестра! – подхватил боевик за соседним столом. – Отправляешься на работу в поле?

И еще один:

– Младшая сестра, а мне пончиков, твою мать!

– Đụ má! – посмотрев на перевод их замечаний на сетчатке глаза, ответила Линь.

Мужчины расхохотались. Линь никак не удавалось добиться правильного произношения, даже в словах, которые она употребляла постоянно, вроде «ублюдок». Боевики неизменно находили это умопомрачительно смешным. Красные глаза, блестящая от пота кожа, выбитые зубы. Уродливые, жестокие, грубые, необразованные, преданные, крепкие. Лучше многих. Лучшие, каких только можно найти в этом городе.

Пройдя сквозь дым и оскорбления, Линь толкнула грубую деревянную дверь в противоположном конце помещения. Дверь закрылась за ней, и Линь оперлась на нее. Одна в своем крошечном кабинете, погруженном в полумрак, она закрыла глаза, всего на несколько мгновений. Вздохнув, Линь сорвала с головы шляпу, зашвырнула ее в угол и протиснулась за письменный стол. Не садясь за него, она выдвинула верхний ящик и достала бутылку саке с зеленой этикеткой и белую керамическую кружку. Наполнила кружку, выпила залпом, наполнила снова, снова достала светящуюся пипетку, воспользовалась ею.

Держа кружку в руке, Линь повернулась к окну. Теперь по всему городу зажглись огни, откуда-то издалека доносился треск выстрелов, позади раздавался громкий смех боевиков. Внизу сияла фиолетовым неоном вывеска бара. Линь отпила глоток саке и приняла каплю «ледяной семерки».

Полоска света – приоткрылась вторая дверь ее кабинета.

– Как ты, младшая сестра? – произнес голос по-вьетнамски, тихий, но отнюдь не мягкий.

– Чудесно, дядя, – по-английски ответила Линь.

– «Чудесно», – повторил он, используя английское слово, после чего стал ждать.

Линь снова вздохнула.

– Не надо больше таких заданий.

– Почему? – В голосе прозвучало любопытство.

Линь обернулась.

Бао Нгуен стоял в дверях. Пышные седые волосы, черные усы, внимательные глаза, от которых никогда ничего не укроется. Линь начала было что-то говорить, но затем передумала.

– Захвати бутылку, – сказал Бао и скрылся из вида.

Закрыв дверь, Линь потянулась за саке, но тут дала о себе знать пульсирующая боль в висках.

Боль никуда не уходила, притаившись под туманом лекарств и отупляющим чувством вины. Прикоснувшись к виску, Линь отдернула руку; кончики пальцев были в крови. Она подошла к холодильному устройству – маленькой черной коробке на полу у стены, – достала поднос со льдом и высыпала на пол несколько кубиков. Порывшись на полке, Линь нашла нижнюю рубашку, завернула в нее лед и приложила к виску.