Сьюзи Литтл – Великая Отечественная война (страница 6)

Она сняла с головы платок и уткнулась в него лицом.

– Да ты дослушай! – махнула на неё рукой тётя Катя. – Вечно не слушаешь. Это нам дали по случаю Нового года. Каждой работнице – по две картофелины.

– Ура! – Валюша вскочила с маленькой скамеечки, которая стояла у самой печки, и начала прыгать по комнате. – Мы будем есть пюре!

– Успокойся, егоза, – облегчённо вздохнув, мама попыталась угомонить девчушку.

Вечером 31 декабря мама с бабушкой сварили картошины и немного гречки. Вышло каждому по десертной ложке пюре и по две столовых ложки гречки. Для наших съёжившихся от постоянного недоедания желудков это был самый настоящий пир.

Пусть у нас не было наряженной новогодней ёлки, зато у нас были мы. Все вместе собрались в одной комнате, грелись у печи и слушали поздравления по репродуктору.

Цена продуктовой карточки

С началом января 1942-го у меня появилась новая обязанность – обменивать продуктовые карточки на хлеб, пока взрослые были на работе. Валю я оставляла дома одну. Укутывала её в одеяло и сажала у тёплой печки, а сама запирала дом и шла в булочную, которая находилась на Скобелевском проспекте между Фермским шоссе и проспектом Энгельса. Нужно было пройти через пути железной дороги, ведущей в Коломяги, а потом ещё немного. И тогда перед взором открывался вид на ряд одноэтажных деревянных магазинов, построенных ещё до революции. Вывески на зданиях говорили сами за себя: «Продуктовый универмаг», «Табак», «Игрушки», «Канцтовары», «Пивной ларь», «Керосин» и, наконец, «Булочная». Возле последней стояла длинная очередь. Люди не толкались, вели себя тихо, в смиренном, молчаливом ожидании своего пайка переминаясь с ноги на ногу. Я занимала очередь, которая всегда медленно двигалась, ждала момента, когда отдам наши карточки и, прижимая к груди бумажный свёрток, пойду домой.

Помню, был случай. Впереди меня, примерно за два человека, стояла дама в шубе. До входа в магазин ещё было далеко, но она уже достала карточки и начала рыться в своей маленькой сумочке. Так сосредоточенно что-то искала, что этим воспользовался мальчишка лет 13-ти в грязной телогрейке. Он подбежал к женщине, молниеносно выхватил карточки и пустился наутёк. Догонять его никто не кинулся. Ни у кого не было сил бежать. Та дама громко причитала и плакала, но все отворачивались. Было так больно смотреть на неё. Мне очень хотелось ей помочь, но я не знала как.

Одна бабушка в тёплом платке из козьего пуха подошла к ней и протянула одну карточку.

– На, дочка, возьми, – шёпотом сказала она. – С месяц назад дедушка мой помер. Так я его свозить хоронить не стала. В комнате он лежит. Зато получаю на него карточку и лишний паёк хлеба. Возьми, дочка, на здоровье.

Женщина расплакалась ещё сильнее, взяла руки бабушки, встала перед ней на колени и начала горячо благодарить. Бабуля с трудом смогла поднять её на ноги. Для моих детских глаз это была тяжёлая сцена.

А в феврале, когда я пошла отоварить карточки, увидела закрытую дверь булочной и висящее объявление, что сегодня хлеба не будет. Я почувствовала всю боль той женщины, у которой воришка украл карточки. Хлеб не привозили три дня. Каждый день, возвращаясь домой, я смотрела в голодные глаза Валюши и печально разводила руками. Есть было нечего.

Вечером приходила с работы мама и давала мне по крошечному кусочку сахара из тех запасов, что остались после продажи юбки. Я долго-долго рассасывала его. Лишь после того, как переставала чувствовать сладость во рту, поднималась и шла пить кипяток. В те мучительные, длинные три дня мне было позволено экономить силы и не ходить на пруд за водой. Я набирала снег в местах, где почище, а потом ведро ставила на печь. Так кипятили снег. Мы пили очень много, чтобы хоть как-то заглушить неотступный голод.

Безумие голода

Той зимой я видела много страшных картин. Когда выпадали солнечные дни, я садилась у окна и следила за происходящим на улице.

Около железнодорожной станции стояли военные. Каждое утро мимо нашего дома красноармеец возил на лошади воду из пруда. Он держал под уздцы худую кобылу, через тонкую шкуру которой проступали рёбра. Лошади тоже нечего было есть. С сеном и тем более овсом были перебои. Кобылу запрягали в сани, на которых стояли две огромные бочки. Если к пруду она шла довольно легко, то обратно, с наполненной тарой, еле переставляла ноги, подчас останавливаясь и взрывая копытами снег, не в силах везти свою ношу. Солдат тянул её вперёд, стегал плетью. И тогда, собрав последние силы, лошадь шла дальше. Каждый день я наблюдала, как таяла молодая кобылка.

В тот раз лошадь медленно переставляла копыта, дрожа всем телом. Это была даже не лошадь – живой скелет. Поравнявшись с окном, измученная лошадка упала. Солдат пытался её поднять, но ничего не получалось.

– Смотри, лошадь упала! – тыча пальчиком в окно, закричала Валя.

– Она тоже голодная, – попыталась объяснить я сестре.

Красноармеец бросил поводья на снег и побежал, придерживая на плече ружьё, в сторону своей части.

– За помощью отправился, – констатировала я.

Едва солдат убежал, к упавшей лошади кинулись люди. Они обступили её плотным кругом. Я было решила, что они хотят помочь поднять бедное животное. Но то, что увидела дальше, заставило меня отвести от окна четырёхлетнюю Валюшу и, несмотря на сопротивление, усадить её на скамеечку у печки. Люди, обезумев от голода, голыми руками разрывали на куски плоть ещё живой лошади. Действовали быстро, слаженно. Остервеневшие, они хватали куски мяса, пряча их под полы одежды, и убегали прочь. Через минуту на том месте, где лежала лошадь, осталось лишь несколько пятен крови на снегу. Когда солдат вернулся с подмогой, вокруг уже не было ни души.

– Ну что, люди подняли лошадку? – спросила Валя, когда я отошла от окна.

– Подняли.

– Её опять заставили везти воду? – не унималась сестрёнка.

– Нет, Валюша, больше не будут заставлять.

– Пожалели её, значит?

– Пожалели. Пойдём кипяток пить, – я перевела тему и поставила чайник с талым снегом на буржуйку.

Картофельные очистки

Зимой 1942-го мы почувствовали весь ужас осадного положения. На улицах валялись горы трупов, их никто не подбирал: ни у кого не было сил. Люди равнодушно проходили мимо вмёрзших в снег тел, на их лицах не было эмоций.

Хлеб начали давать с какими-то примесями. В нём была и перемолотая кора деревьев, и сухая трава. В 125-граммовых кусочках самого хлеба было мало. От постоянного голода я спасалась как могла. Слонялась днём возле опустевшей деревянной поленницы, выковыривала с досок остатки коры и долго разжёвывала её. Затем шла пить кипяток.

Сильно досаждал холод. Отопления не было, вода в кранах замёрзла. Мы лежали возле печки на кроватях, накрытые горой одежды и одеялами, но и это мало грело. Казалось, холод был повсюду: на улице, в доме, внутри тела. И от него никак не спрятаться. Я с нетерпением ждала весны, когда потеплеет и смогу отогреться под солнечными лучами.

С улиц исчезли собаки и кошки. Не летали птицы. Даже вездесущих крыс нигде не было той зимой.

Не оставляли нас в покое и немцы. Разозлившись на то, что Ленинград, несмотря на голод, холод и постоянное присутствие смерти, всё равно не хочет сдаваться, утюжили город с особой яростью. Бомбили нас и днём и ночью. Мы ложились спать и не знали, проснёмся ли утром.

Тогда я поняла одно: после блокады смогу снова пережить голод и холод, но не войну! Это страшно!

Как-то вечером, когда взрослые вернулись домой после работы, тёти Кати долго не было. Тревожно переглядываясь, мы ждали её и боялись худшего. Мало ли что может случиться с человеком во время войны. Умер по дороге домой от голода, замёрз насмерть, или убила фашистская бомба.

Чувствуя наше беспокойство, Валюша ёрзала на скамеечке возле печки, наконец не выдержала и плаксивым голосом спросила:

– Где моя мама? Почему она не приходит?

– Чш-ш! – шикнула на неё бабушка. – Не приходит – значит, так надо.

– Может, напарница не пришла, а ночную смену кормить надо. Вот она и осталась. Ты же знаешь, какое сейчас время. – Мама присела на корточки перед Валей и погладила её по голове, пытаясь успокоить.

В комнате воцарилась тишина. Все молчали в ожидании тёти Кати. Было слышно, как потрескивает огонь в круглой буржуйке, тихо, натужно гудит ветер в печной трубе и важно пыхтит закипающий чайник. Только он этой зимой смог сохранить круглые бока. У всех остальных была только кожа, которая туго обтягивала кости.

Наконец деревянная дверь со скрипом открылась, и в дом вошла заплаканная тётя Катя.

– Катюша, что случилось? Что с тобой произошло? – кинулась к ней мама.

Тётя бессильно села на стул и, опустив голову на стол, разрыдалась:

– Меня, наверное, расстреляют. Завтра отдадут под трибунал.

– Что произошло? – С мертвенно-бледным лицом бабушка подошла к тёте, обхватила её голову руками и положила себе на грудь.

– У нас на кухне пропали очистки. Вы же знаете, что их брать нельзя, из них тоже готовят. – Тётя Катя отстранилась от бабушки и развязала на голове шерстяной платок. – В конце смены мы их сдаём начальнику. Я положила их в кастрюльку на столе. А потом ушла набрать воды, чтобы сварить рабочим похлёбку. А вечером, когда нужно было сдать очистки, их не было! Ни кастрюли, ни очисток! Решили, что их взяла я, а я не брала! Меня обыскали. Завели в комнату и заставили раздеться. Но ничего не нашли. Всё равно не поверили. Начальник сказал, чтобы я шла домой. Он напишет доклад в комендатуру, и уже там будут решать, что со мной делать. Но я же их не брала! А утром должна явиться в ту самую комендатуру для выяснения обстоятельств, как сказал начальник.