Сьюзи Литтл – Великая Отечественная война (страница 3)

Воздушная тревога

Город обрёл суровое лицо. Напрягся весь, ощетинился кошкой, готовящейся к прыжку. Началась эвакуация. Музеи старались сохранить культурные ценности, в Эрмитаже поснимали картины, бережно упаковали в холщовые тряпки и стали вывозить подальше от немецких захватчиков. Насыпали в мешки песок и обкладывали ими памятники, которых так много в культурной столице. Эвакуировали даже предприятия. На заводе «Светлана», где работал папа, демонтировали все станки и вместе с рабочими вывезли в Новосибирск. Помню, как он пришёл домой и сообщил, что по приказу ему нужно уезжать. Будет трудиться там.

– Как обустроюсь, размещусь в общежитии, «выпишу» вас, – обнимал плачущую мать отец, но она не успокаивалась, всё рыдала. – Слышишь, я заберу вас отсюда.

Глядя на маму и папу, разревелась и я. Не смогла справиться с подступившим комом к горлу, подбежала к обнявшимся родителям и заплакала в голос. Тяжело было прощаться с родным человеком. Никогда ещё папа не жил отдельно, а теперь война разлучает. Он обещал нас забрать к себе в Новосибирск, но когда немцы сомкнули вокруг Ленинграда кольцо, это стало невозможно.

Больницу № 3 для душевнобольных также эвакуировали вместе с пациентами. Санитаров не взяли, поэтому мама, тётя и бабушка с дедушкой остались в Ленинграде ждать дальнейших указаний свыше.

Эвакуировали всех, кого могли. Юных балерин, учениц хореографического училища, тоже решили вывезти, чтобы девочки могли там, далеко в тылу, продолжать заниматься танцами. 5 июля воспитанников младших классов вместе с директором Ревеккой Борисовной Хаскиной и частью педагогов эвакуировали из Ленинграда в пионерский лагерь под Кострому. Чтобы не пугать детей, родители говорили, что их везут на отдых, а к началу занятий все вернутся домой. Ребята верили и с лёгким сердцем, распевая пионерские песни, садились в автобусы.

Меня мама не захотела отпускать, сказала, что мои ноги не совсем окрепли после травмы, и поскольку теперь она осталась без работы, будет больше заниматься со мной восстановлением.

19 августа в город Молотов отправили и старших воспитанников вместе со своими педагогами. В Ленинграде осталась лишь меньшая часть преподавателей и учеников, и те по очереди несли круглосуточное дежурство в здании училища. Танец с началом блокады не умер. Учащиеся под руководством Лидии Семёновны Тагер давали шефские концерты для воинов. Я тоже была в их числе. Помимо танцев, мы, дети, участвовали в строительстве оборонных сооружений, вступили в отряд пожарной охраны МПВО (местной противовоздушной обороны).

Гитлер считал мой родной город ядовитым гнездом, который, по его мнению, должен исчезнуть с лица земли. По его приказу немецкие солдаты приступили к бесчеловечным действиям. Началось самое страшное. Первую воздушную тревогу объявили уже 23 июня 1941 года. Ленинград обстреливали артиллерией, бомбили с самолётов.

Во время воздушной тревоги мы бросали дома все дела, бежали в ближайшее бомбоубежище и часами, а порой и всю ночь, пережидали бомбёжку. Поначалу было жутко и очень страшно. Немцы утюжили город с завидной регулярностью, и со временем мы привыкли. А позже и вовсе перестали бегать в бомбоубежище. Вечно преследующий голод делает человека равнодушным к внешним раздражителям. Все мысли сконцентрированы внутри желудка, который постоянно требует пищи и не получает её. Ежедневного пайка, который выделяли на человека, было недостаточно.

Жизненные артерии города были перебиты, и мы остались без водопровода и электроэнергии. Вечерами, когда не было бомбёжек, жгли свечи и керосиновые лампы. Неподалёку от нашего дома был Удельный парк с небольшим прудом. Мы каждый день ходили к нему набирать воду. В дни купания и стирки нужно было делать это много раз.

Помню, меня с девочками педагоги училища отправили к Фонтанному дому возле реки Фонтанки, бывшему дворцу Шереметевых. Там, возле чугунной ограды, мы, сидя на больших мешках с песком и вооружившись цыганскими иголками и шпагатом, шили мешки. Когда мне было лет пять, мама научила меня шить, и к двенадцати годам я уже ловко управлялась с иголкой.

Работали молча, старались не тратить силы на разговоры. Обменивались скупыми словами изредка, только по делу. С нами были ещё несколько женщин. Среди них мне запомнилась одна. Худая, с большими впалыми, уставшими, болезненными глазами. Украдкой разглядывала её профиль: греческий с характерной горбинкой нос и короткая прямая чёлка, лицо с выражением суровости и печатью гнева, стриженные под каре чёрные волосы. Через плечо у неё висела сумка с противогазом. Эта женщина кого-то напоминала, но я никак не могла вспомнить, кого именно. Мне казалось, что я знаю эту особу. Её тонкие длинные пальцы работали быстро, и вскоре возле её ног образовалась целая гора готовых мешков. Оставалось только наполнить их песком. Ближе к вечеру объявили очередную воздушную тревогу. Черноволосая женщина с невозмутимым видом тихо сказала:

– Нужно подняться на крышу. Проследить, чтобы на неё не упала зажигательная бомба.

– А если упадёт? – с любопытством поинтересовалась я.

Она повернула ко мне своё лицо и спокойно ответила:

– Тогда её следует сбросить палкой с крыши. – Женщина протянула мне черенок от лопаты, который до этого стоял у дверей парадной.

Под громкий, оглушающий вой сирены мы поднялись на крышу. Вскоре услышали шум летящих в небе немецких самолётов. Сердце сжималось от страха. Порой я забывала дышать.

Началась бомбёжка. То там, то здесь раздавались взрывы, после которых появлялись всполохи огня. В какой-то момент я услышала пронзительный свист, гулкий удар и едкое шипение за спиной.

– Берегись! – крикнула женщина и оттолкнула меня в сторону.

Обернувшись, я увидела, что возле того места, где только что стояла, разливалась огненными струями зажигательная бомба. Женщина ловко поддела её черенком лопаты и сбросила с крыши. Страх сковал меня, я боялась пошевелиться. Моя спасительница подошла и дружески обняла за плечи.

– Всё уже закончилось, не бойся, деточка. Пойдём, спустимся с крыши. Сегодня уже можно здесь не дежурить. Два раза одно и то же место бомбить не будут. – Она повела меня к выходу.

– Спасибо, – сглотнув сухую слюну, я поблагодарила женщину. – Как вас зовут?

– Анна… Анна Андреевна, – представилась моя новая знакомая и добавила: – Ахматова.

«Так вот откуда я её знаю!» – промелькнуло у меня в голове. В памяти всплыл фотопортрет в газете вместе со стихами.

– А меня зовут Даша Донская! – поспешила назваться я.

– Приятно познакомиться, Даша. Ты очень храбрая девочка. – Анна Андреевна озабоченно посмотрела на небо, а потом снова на меня. – Кажется, самолёты улетели. Тебе пора возвращаться домой. К маме.

– Вы правы, – согласилась я, выходя из парадной на улицу. – Мама, вероятно, волнуется, где я переждала бомбёжку. Побегу её успокоить.

– Ну, будь здорова, деточка, – протянула мне руку Ахматова.

– До свидания! – я помахала ей на прощание и пошла домой.

Трамваи к тому времени уже не ходили, идти пришлось пешком. А путь к дому был неблизким. Вернулась, когда уже начало смеркаться.

– Ты где пропадала? Я уже беспокоиться за тебя начала. Где скрывалась от бомбёжки? – Мама крепко прижала меня к груди.

– Нас сначала отвели на Фонтанку шить мешки. А потом, во время воздушной тревоги, поднялись на крышу, чтобы охранять её от зажигательных бомб. Одна даже упала возле меня, но мы её сбросили вниз. А знаешь, с кем я дежурила? С самой Анной Ахматовой, поэтессой! – я без умолку делилась впечатлениями.

В ответ мама лишь покачала головой.

– У меня для тебя есть сюрприз. – Она взяла меня за руку и отвела в комнату.

– Смотри, – мама указала на тёмный угол, где что-то белело, – дедушка срубил дерево, очистил от коры, ошкурил и покрыл лаком. А потом прикрепил к стене. Теперь у тебя есть свой станок. Будешь заниматься дома.

Я подошла, чтобы получше разглядеть подарок, сделанный руками дедушки. На правильной высоте, прибитый к брускам, красовался поручень. Гладкий, ровный, блестящий. От него приятно пахло смесью ароматов срубленного дерева, древесного сока и лака. Я даже подпрыгнула и взвизгнула от радости:

– Мамочка, спасибо! Я так счастлива!

– Деда поблагодарить завтра не забудь.

– А почему нельзя сейчас? – в сердце закралась тревога.

– Он лёг спать пораньше.

Меня осенила догадка:

– Опять выменял свой паёк на табак и теперь лёг спать голодный?

Мама устало кивнула в ответ.

– Почему он не бросит курить? Это же так вредно. Курение погубит его! Особенно сейчас, когда в Ленинграде голод. Это самоубийство.

Мама вздохнула и попыталась сменить тему:

– Пойдём пить чай. С сахаром.

– С сахаром?! – удивлённо воскликнула я. – А откуда у нас сахар?

Мама отвернулась и, пожав плечами, взялась за дверную ручку:

– Я сегодня на блошиный рынок свою юбку снесла. Выменяла её на мешочек сахара.

– Ты продала свою любимую юбку? – слёзы ярости и обиды начали душить меня. В те дни я часто плакала.

– Она мне уже разонравилась, – махнула рукой мама и ушла на кухню за чайником.

Это была неправда. Юбку мама сшила из редкого, дорогущего материала и очень гордилась ею. Все мамины подруги и коллеги завидовали. Я не поверила ей, но мысль о том, что в доме появился сахар, быстро затмила сожаление об утраченной вещи.