Сьюзен Уиггс – Строптивые девчонки (страница 7)

Она все еще напевала «Миссис Робинсон», когда они с Кевином вышли из кинотеатра и он будто случайно, а на самом деле намеренно задел ее руку, а потом взял и переплел пальцы. Морин чуть не ахнула от волнения, хотя что в этом такого, просто люди держатся за руки. Кевин проводил ее до автобусной остановки, и на короткое, перехватывающее дыхание мгновение Морин подумала, что сейчас он ее поцелует. Фиона однажды объяснила, как понять, что мальчик хочет тебя поцеловать: он будет постоянно возвращаться взглядом к твоим губам. Морин не поняла, смотрел Кевин на ее губы или нет. Но никакого поцелуя не случилось, только торопливое «Пока-пока, увидимся!» за мгновение до того, как подошел автобус и с шипением раскрыл двери. Морин не поняла, какое чувство испытала больше из-за скомканного прощания – облегчение или разочарование. К девяти тридцати она добралась домой, именно до этого времени и отпросилась у матери.

Но могла бы прийти позже, поскольку мать даже не пошевелилась, когда Морин прокралась мимо нее в свою комнату, – заснула перед телевизором, где ситком плавно сменился детективным сериалом. Колм еще не пришел, наверное, пил в баре «Келлс», упражняясь в хвастовстве.

И прекрасно. Они постоянно спорили, какую передачу смотреть. Колм запрещал Морин с Лиамом смотреть «Шоу братьев Смозерс», хотя комики были прилично одеты и пострижены. Отчим заявлял, что они пропагандируют «неуважение к властям», поскольку поют о том, что война – это плохо, а свободная любовь – хорошо. Морин не понимала, что в этом такого ужасного, учитывая, что сам Колм фанател от сериала с говорящей лошадью и другого, где мать героя реинкарнировала в машину.

На самом деле, Морин ненавидела ходить в церковь по воскресеньям. Это казалось скучным и бессмысленным, тем более что в школе они посещали часовню, каждый четвертый четверг исповедовались и бесконечно зубрили катехизис с монахинями. Поэтому чаще всего по воскресеньям она вставала ни свет ни заря и ехала на велосипеде в церковь Девы Марии к утренней шестичасовой мессе. Лиам считал, что она чокнулась, вставая в такую рань, но ей хотелось побыстрее разделаться с обязаловкой. Отец Кэмпбелл, обладатель копны седых волос и трубного голоса, сокращал службу до минимума, вероятно торопясь вернуться в теплую постель. Он ни разу не заметил, что Морин читает учебник или журнальчик «Тайгер бит», вложенные внутрь страниц последования мессы святого Иосифа.

Однако сегодня Морин нарядилась в церковь, будто в пасхальное воскресенье, – в длинную кружевную мантилью вместо обычной вязаной салфетки, приколотой невидимкой, – и охотно пошла к высокой мессе, потому что знала: там будет Кевин Дойл. Вчера вечером он сказал, что станет прислуживать как кадильщик и это очень важная роль. Морин обеспечила себе место возле прохода, пропустив вперед Колма, мать и Лиама, их скамья была второй по счету от алтаря. Покосившись на Лиама, подумала, сколько еще воскресений брат будет с ней рядом. Зажмурив глаза, помолилась Деве Марии и всем святым, чтобы с Лиамом все было хорошо. Попыталась заглушить в голове песни протеста, песни о мальчиках, возвращающихся домой в гробах, и судорожно вздохнула, будто икнула, и Лиам ткнул ее локтем в бок: «Выше голову, вертушка!» – шепнул он.

Морин слегка повернулась к приближающейся под вибрирующее крещендо большого органа процессии, огромные трубы выдували первые ноты гимна «О жертва искупления». Величественные аккорды звучали как гром с небес, богато украшенный процессионный крест плыл по проходу, сопровождаемый свечами на высоких шестах с хоругвями и иконами, по направлению к алтарю.

Задачей Кевина было войти в ризницу и наполнить кадильницу разожженными углями и ладаном. Глядя, как он шагает в процессии в красно-белом расшитом золотом облачении и торжественно делает размеренные взмахи кадильницей, Морин испытала подъем отнюдь не религиозных чувств. Ряса и стихарь с длинными рукавами-трубами придавали Кевину вид средневекового рыцаря, только с большим латунным кадилом вместо булавы и меча. Стоптанные кеды «Чак Тейлор» на ногах разрушали образ, но он все равно выглядел очень мило.

Морин знала, что Кевин увидел ее, потому что их взгляды пересеклись на мгновение, и его глаза вспыхнули изнутри, будто кто-то чиркнул спичкой. И она подмигнула. Не смогла сдержаться. Она ему подмигнула.

Кевин сжал губы, стараясь не улыбнуться, кончики его ушей покраснели. Он что, думал о вчерашнем вечере? Жалел, что не поцеловал ее? Эта мысль заставила Морин непроизвольно пискнуть, и Лиам рядом пошевелился и бросил на нее озадаченный взгляд.

В то время как все пели «O Salutaris», служки с ладанницей приблизились к алтарю, за ними следовал Кевин со своим кадилом. Пастор с большим тщанием добавил в кадило еще ладана, помахал им, окуривая клубами дыма, над дарохранительницей и вернул сосуд Кевину.

В начале «Tantum ergo» Морин показалось, будто что-то выпало из правого рукава рясы Кевина. Вытягивая шею к алтарю, она заметила окаймленную черным дыру в его облачении. Это уголек? Точно, уголек.

Дыра продолжала тлеть, но Кевин этого не замечал. Никто не замечал. Морин подпрыгивала на скамье, пытаясь обратить на себя внимание, но Кевин не сводил глаз с пастора, готовясь ко второму раунду каждения.

Лиам снова покосился на Морин, нахмурившись, но она проигнорировала недовольство брата, пытаясь заставить Кевина посмотреть на нее. Когда он поднял руку, она увидела, что дыра окаймлена красным горящим кольцом, и дольше не смогла хранить молчание.

– Кевин! – прошипела она громким сценическим шепотом. – Кевин!

– Какого черта ты творишь? – потребовал объяснений Лиам, толкая ее в плечо.

Кевин еще не был официальным парнем Морин, но позволить ему сгореть, будто святой Иоанне[6], прежде чем он поцелует ее, она никак не могла.

Пожилой мужчина в первом ряду повернулся, сердито уставившись на Морин. Хор голосов грянул, взмывая выше, к напряженной кульминации гимна.

Морин набрала в грудь побольше воздуха:

– Господи Иисусе, алтарник горит! – закричала она.

Мать резко повернулась и, потянувшись через Лиама, шлепнула ее ладонью по губам. Прижимая руку к щеке, Морин рванула по направлению к передней части церкви.

В тот же момент Кевин опустил взгляд на свой рукав. Выронив кадило, он бросился к чаше со святой водой и погрузил руку по локоть. Морин была так близко, что услышала шипение.

Вся община замерла. Даже орган смолк в середине аккорда.

Морин взлетела вверх по пяти мраморным ступеням к алтарю, войдя в запретную зону, но ей было все равно.

– Ты в порядке? – спросила она Кевина. – Сильно обжегся?

Отец Тимоти, серьезно относившийся к своим обязанностям, махнул Кевину в сторону боковой двери, затем прочистил горло и возобновил мессу, будто ничего не случилось. Морин поплелась обратно на свое место, щека все еще горела от оплеухи. Мать выглядела взбешенной не на шутку, дома ей наверняка влетит. Если она пойдет домой. Выслушивать нотации, да еще и быть отшлепанной деревянной лопаткой, Морин не улыбалось.

Нужно дать матери остыть. Если Морин удастся избегать ее какое-то время, то, есть шанс, что она переключится на что-то другое.

В то время, как аккорды заключительного гимна, нарастая, изливались с хоров органной галереи, Морин уже неслась прочь, проталкиваясь сквозь устремившуюся к выходу толпу. Сохраняя безопасную дистанцию между собой и семьей, она помчалась к дому Фионы на Черри-стрит.

Дом Галлахеров, казалось, пребывал в состоянии вечного хаоса из-за множества детей. Обшарпанный, требующий ремонта, походивший на высокую коробку соленых крекеров, с остроконечной крышей и передним крыльцом, где отсутствующие балясины зияли, как недостающие зубы, он обладал несомненным очарованием и характером хорошо обжитого гнезда, хотя из-за облупившейся и выцветшей краски казался неотличим от прочих домов на улице. Парочка цепляющихся за жизнь аспидистр свисала с карнизов. Качели на крыльце, пустые сейчас, если не считать плюшевого медведя, слегка качались на ветру, ритмично побрякивая цепями.

Морин провела здесь много теплых летних вечеров, сидя на ступеньках, играя в парчизи и слушая песню за песней на портативном приемнике Фионы.

Тротуар перед домом был испещрен детскими рисунками – клетками для классиков, небрежно намалеванными сердцами, цветами и улыбающимися солнышками.

Фионе, третьей по старшинству, часто вменялось в обязанность присматривать за младшими. Наверное, потому ее сегодня не было на мессе. Или она все еще плохо себя чувствует.

Морин сорвала с головы кружевную мантилью и скомкала в шар в кулаке. Заметила машину Флинна, старую развалюху, наполовину красную, наполовину намазанную шпатлевкой «Бонго», стоящую на боковой подъездной дорожке, с передней частью, поднятой на домкратах. Рядом с ней на земле лежали маслянисто поблескивающие инструменты. Из транзистора несся сквозь треск возбужденный голос диктора, комментирующий игру «Янкис». Пара ног в синих джинсах и рабочих ботинках торчала из-под машины. По словам Фионы, Флинн хорошо разбирался в машинах. Карла и Джина со склада фруктов считали его мечтой во плоти. Леденящим душу красавцем. Казалось, в парня была влюблена половина соседских девчонок. Они отказывались понимать, что он уже занят. Его девушкой стала великолепная, как в рекламе шампуня «Брек», белокурая протестантка-хиппи Хейли Мур.