Сьюзен Хилл – Женщина в черном (страница 26)

Утро все никак не наступало, а когда наконец это случилось, оно опять оказалось хмурым и дождливым — на дворе стоял промозглый, угрюмый ноябрь. Я встал с постели, голова болела, глаза горели, ноги были тяжелыми. Кое-как одевшись, я с трудом спустился вниз к столу, накрытому для завтрака. Я не мог смотреть на еду, но мне ужасно хотелось пить, и я пил чай чашку за чашкой. Мистер и миссис Дейли с тревогой поглядывали на меня, пока я рассказывал о своих планах. Мне казалось, я почувствую себя лучше, когда сяду в поезд и увижу, как эти места постепенно скрываются из виду. Я сказал им об этом и одновременно попытался выразить свою признательность, что они спасли мне жизнь и рассудок.

Потом я встал из-за стола и пошел по столовой, но дверь вдруг начала уменьшаться в размерах, и мне показалось, я пробираюсь к ней сквозь туман, который внезапно окружил меня и стал таким густым, что я едва мог вздохнуть. Мне почудилось, будто мне на плечи легла какая-то тяжелая ноша и я не смогу двинуться с места, пока не избавлюсь от этого груза.

Сэмюель Дейли подхватил меня, когда я начал падать, и в моем меркнущем сознании пронеслась мысль, что уже второй раз ему придется тащить меня, на этот раз вверх по лестнице, в мою комнату. Он помог мне раздеться и оставил одного. Голова у меня раскалывалась, мысли путались. Я провел в этой комнате еще пять дней, в течение которых меня регулярно посещал врач. После того как горячка прошла, полностью опустошив и лишив меня сил, я смог сидеть в кресле сначала в своей комнате, а затем внизу. Дейли были очень добры и заботились обо мне. Но хуже всего оказались не моя болезнь, не боль, не жар и не усталость, а то душевное смятение, в котором я пребывал.

Все это время меня преследовала женщина в черном, она сидела на краешке моей постели, а когда я засыпал, склонялась надо мной, из-за чего я тут же просыпался. В ушах у меня все время стояли услышанный на болотах детский крик, стук кресла-качалки и протяжное лошадиное ржание. Я никак не мог освободиться от этих ужасов. Когда же меня не мучили лихорадочные видения и ночные кошмары, я вспоминал слова из писем и свидетельств о смерти, словно они снова оказались у меня перед глазами.

Однако в конце концов я пошел на поправку, мои страхи утихли, видения исчезли, я снова стал самим собой и, несмотря на усталость и слабость, совершенно поправился. Я был уверен, что женщина уже не сможет причинить мне вреда, я выдержал это испытание и остался в живых.

Через двенадцать дней я окончательно выздоровел. Был солнечный зимний день, в воздухе чувствовался первый легкий мороз. Я сидел у открытого французского окна в гостиной, мои колени покрывал плед, и я смотрел на устремленные к небу голые ветви кустов и деревьев, подернутые серебристо-белым инеем. Это случилось после ленча. Меня никто не тревожил, и я мог вздремнуть или продолжать бодрствовать. Паучок с довольным видом лежала у моих ног, во время моей болезни она почти не отходила от меня. Я даже представить себе не мог, что привяжусь так сильно к этой маленькой собачке — пережитое очень сблизило нас и укрепило нашу симпатию друг к другу.

На одной из каменных ваз, украшавших балюстраду, задрав голову, сидела малиновка, ее похожие на бусинки глазки блестели, и я с удовольствием наблюдал за птицей и слушал ее пение. Никогда прежде я не уделял должного внимания таким простым вещам, вечно спешил, всегда был чем-то занят. Теперь же я радовался появлению птицы и с несвойственной мне сосредоточенностью наблюдал за ней, пока она сидела около моего окна.

Внезапно с улицы до меня донеслись звуки: шум автомобильного двигателя, чьи-то голоса у входа, однако, не обратив на них внимания, я продолжил наблюдать за птицей. Я подумал, что ко мне это не имеет никакого отношения.

В коридоре послышались шаги, кто-то остановился у двери в гостиную, а затем после небольшой паузы открыл ее. Я решил, что меня пришли проведать и поинтересоваться, не хочу ли я чаю.

— Артур?

Я повернулся и замер от удивления, затем вскочил с кресла, не веря своим глазам. Я был удивлен и в то же время испытал огромную радость. Стелла, моя дорогая Стелла, шла ко мне навстречу.

Женщина в черном

На следующее утро я покинул дом Дейли. Шофер мистера Дейли отвез нас на вокзал. Я отправил посыльного в «Гиффорд армс», чтобы расплатиться за постой, сам я больше не ездил в Кризин-Гиффорд. Я решил последовать совету врача, который настоятельно рекомендовал мне ничего не делать, никуда не ездить и не огорчаться, поскольку мое душевное равновесие еще не было до конца восстановлено. К тому же мне не особенно хотелось вновь очутиться в городе и подвергнуть себя риску возможной встречи с мистером Джеромом или Кеквиком или — это угнетало меня особенно сильно — увидеть вдали особняк Ил-Марш. То, что случилось, должно было остаться в прошлом, и я старался думать об этом так, словно все произошло с каким-то другим человеком. Доктор порекомендовал мне обо всем забыть, и я решил, что именно так и поступлю. Теперь, когда со мной была Стелла, я чувствовал уверенность: у меня все получится.

Я сожалел лишь о том, что, покидая это место, я расстаюсь с мистером и миссис Дейли. Пока мы обменивались рукопожатиями, я взял с мистера Дейли обещание навестить нас, когда он в следующий раз приедет в Лондон — по его словам, он бывает там один или два раза в год. Более того, он пообещал, что, если у Паучка будут щенки, мне оставят одного из них. Я знал, мне будет сильно не хватать маленькой собачки.

Но оставался еще один вопрос, который мне нужно было выяснить, хотя я и не решался это сделать.

— Я должен знать, — выпалил я наконец, пока Стелла вела теплую и душевную беседу с миссис Дейли, к которой прониклась глубокой симпатией, и не слышала нас.

Сэмюель Дейли внимательно посмотрел на меня.

— Тем вечером вы сказали… — Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Вы сказали, что дети… что в Кризин-Гиффорде всегда умирали дети.

— Да.

Я оказался не в силах продолжать, но выражение моего лица было необычайно красноречиво, на нем отразилось мое страстное желание узнать правду.

— Ничего, — быстро ответил Дейли. — Ничего не случилось…

Я был уверен, он добавит «пока что», но он замолк, поэтому я сделал это за него. Но он лишь молча покачал головой.

— Будем молить Бога, чтобы этого не произошло… чтобы цепь разорвалась… чтобы ее власти пришел конец… чтобы она исчезла… и чтобы я стал последним, кто ее видел, — сказал я.

Он взял меня за руку, желая приободрить.

— Да, да.

Я страстно желал, чтобы именно так все и было. С тех пор как я в последний раз видел женщину в черном — призрак Дженнет Хамфри, — прошло достаточно времени, и это являлось хорошим знамением — проклятие, возможно, больше не действовало. Она была несчастной, безумной, измученной женщиной, которая умерла от горя и страданий, с сердцем, полным ненависти и желания отомстить. Ее горе можно понять, можно понять и ее злобу, и то, что она, потеряв своего ребенка, забирала детей у других женщин, но простить эти злодеяния не представлялось возможным.

Я думал, что ей уже ничем нельзя помочь, разве что молиться о ее душе. Миссис Драблоу, ее сестра, которую она винила в смерти сына, умерла и теперь покоилась в могиле, дом наконец опустел, и, возможно, призраки, чьи появления имели столь ужасающие последствия для невинных детей, теперь исчезнут навсегда.

Машина была готова отправиться в путь. Я обменялся рукопожатиями с супругами Дейли, взял Стеллу за руку и крепко сжал ее, мы сели в автомобиль и откинулись на спинку сиденья. Со вздохом облегчения — хотя мой вздох скорее напоминал всхлип — я покинул Кризин-Гиффорд.

Моя история подходит к концу. Мне осталось рассказать совсем немного. Но я боюсь, мне не хватит сил написать об этом. День за днем, ночь за ночью я сидел за столом перед чистым листом бумаги и не мог взяться за ручку. Я весь дрожал, а на глаза наворачивались слезы. Я покидал дом, гулял по саду, уходил в поля, которые простираются позади особняка Монкс, отмерял милю за милей, не видя, что происходит вокруг меня, не замечая ни животных, ни птиц, даже не обращая внимания на погоду. Несколько раз я промок до нитки, чем сильно расстроил Эсми. Но это не единственное, что причиняло ей страдания: она наблюдала за мной, мое поведение вызывало у нее недоумение, однако она оказалась слишком чутким человеком и не решалась расспрашивать. Я видел беспокойство и боль на ее лице, чувствовал ее тревогу, пока мы вместе сидели поздними вечерами. Но я не мог поведать ей обо всем, и она ничего не узнает, пока не прочтет рукопись от начала и до конца после моей смерти, когда я уже буду далеко от нее.

Но вот наконец я набрался мужества, призвав все еще не до конца утраченные силы, и оживил в памяти ужасы прошлого, чтобы написать конец моей истории.

Мы со Стеллой вернулись в Лондон, а через шесть недель поженились. Сначала мы планировали подождать со свадьбой до следующей весны, но пережитое потрясение полностью изменило меня. Я стал ценить время и пребывал в уверенности, что мы не должны медлить. Нужно хвататься за каждую удачную возможность, пользоваться любой счастливой случайностью, не отказывать себе в удовольствиях и крепко держаться за свое счастье. Да и почему мы должны были ждать? Я не видел никаких причин, за исключением прозаических проблем с деньгами и жильем, которые могли бы помешать нашему браку. Их просто не существовало. Вот мы и поженились. Свадьбу отпраздновали тихо, без особого шума. Мы поселились в моей прежней квартире, но сняли еще одну комнату, которую хозяйка дома с удовольствием согласилась сдавать нам, пока мы не сможем купить себе маленький дом. Мы были счастливы, как только могут быть счастливы молодые супруги, радовались обществу друг друга, мы не считали себя богатыми, но вместе с тем и бедными, у нас была работа, мы с надеждой смотрели в будущее. Мистер Бентли возлагал на меня все больше обязанностей, и мое жалованье постепенно росло. Что касается особняка Ил-Марш, имущества Драблоу, а также бумаг, о которых я умолял его не упоминать в моем присутствии, он выполнил мою просьбу, и я никогда больше не слышал о них.