Сьюзен Хилл – Чистые сердцем (страница 45)
Несколько мгновений он постоял на морозном воздухе, а потом вернулся в участок, взбежал вверх по лестнице и набрал Натана Коутса сразу, как оказался у себя в кабинете. Им надо было куда-то двигаться. Если Дэвид Ангус мертв, то сейчас его похититель и убийца готовится к тому, чтобы забрать еще одного ребенка.
Тридцать четыре
– Я не вижу, – сказала Мэриэл Серрэйлер. – Я хочу, чтобы ты мне показала. Ты выберешь как раз то, что нужно, и расположишь в идеальном месте… У тебя это так хорошо получается.
Рядом с ней стояла Карин. Два года спустя после того, как она засадила и обустроила сад Мэриэл, все выросло и зацвело и теперь выглядело не так свежо и дико. Кусты разрослись вширь, луковички проросли, так что теперь небольшие клумбы по обе стороны лестницы в дом были усыпаны сетчатыми ирисами и миниатюрными нарциссами. К июню широкие решетки полностью скроются за вьющимися розами.
Мэриэл позвала Карин на обед. Это было на следующий день после маленьких похорон Марты в крематории. Тогда небо было серым и холодным. Теперь же светило солнце. Мэриэл хотела посадить дерево в память о Марте, но не знала, какое именно и где. Она просто растерянно глядела на сад.
Карин заметила, что она выглядела подавленной и внезапно постаревшей. Даже хрупкой. И еще в ее глазах появилось какое-то беспокойное выражение, которого Карин никогда раньше не замечала.
– Как ты думаешь, это стоит сделать? – теперь она повернулась, ища поддержки и ободрения.
– Ну конечно же, это будет просто замечательно. Я думала о зимней вишне; когда уже больше почти ничего нет, на ее голых ветвях остаются такие нежные розовые цветы, а еще она обычно цветет два раза в год – в ноябре и в конце января. Она проста в уходе, красиво выглядит под снегом, а летом создает приятную кружевную тень.
– Я знала, что ты придумаешь что-то подходящее, и вот ты придумала. Но где?
– Тебе хотелось бы видеть ее… Чтобы она стояла в стороне от всего остального…
– Здесь? – неопределенно указала Мэриэл. – Но ты решай, ты выбирай.
– Это твой сад, – сказала Карин мягко, – и это была твоя дочь. Я не хочу тут вмешиваться.
– Но я только все испорчу.
– Конечно, нет. – Карин спустилась с террасы, встала на траву и огляделась вокруг себя. Солнце не давало тепла. Не зря она надела шарф, обернув его пару раз вокруг шеи. Позади стояла и смотрела на нее Мэриэл – высокая, прямая, в черных джинсах, которые делали ее ноги еще длиннее. Сколько еще женщин ее возраста могут так выглядеть в черных джинсах? Карин задумалась.
– Может быть, здесь… в центре боковой лужайки, на темном фоне? Ее будет видно с кухни, из гостиной и из спальни. Она не сильно разрастется, так что ей как раз хватит места.
– Да. Спасибо, – ей как будто не терпелось поскорее принять решение, выбрать дерево, купить, посадить его и двигаться дальше.
Карин была в недоумении. Она не могла понять, что чувствовала Мэриэл по отношению к Марте при жизни и сейчас, после ее смерти. Вчера в крематории ее глаза были абсолютно сухими, движения скованными, и только один раз она коснулась руки Саймона, прежде чем поспешно двинуться к ожидающим автомобилям. Ее лицо было мрачным, но не более того.
Это Ричард Серрэйлер по-настоящему плакал, тихо, но долго, и это он прочел стихотворение над гробом своей дочери, которое едва смог закончить. Потом он не присоединился к другим, чтобы взглянуть на могилу с цветами, но быстро ушел в сторону мемориального сада с другой стороны часовни. Крис Дирбон хотел было пойти за ним, но Саймон покачал головой.
Там было всего несколько человек – трое людей из «Айви Лодж», Карин, Крис – один, потому что Кэт осталась дома с ребенком. Карин снова и снова вглядывалась в Мэриэл. Что-то с ней случилось. Она была женщиной средних лет, но теперь сделала шаг в первую стадию настоящего старения.
– Проходи внутрь, ветер слишком холодный, чтобы здесь стоять, я хочу поговорить с тобой о выставке хосписа.
Карин пошла за ней. Из кабинета в конце коридора доносился тихий стук клавиш. Ричард Серрэйлер все еще писал медицинские статьи и редактировал один журнал по офтальмологии.
Мэриэл вставила свежий фильтр в кофеварку и положила пакетик чая с мятой в кружку Карин, которая до сих пор строго следовала своей противораковой диете. Карин присела за кухонный стол, глядя на планы по расширению хосписа.
– Ты жалеешь об этом, – внезапно спросила Мэриэл, ставя кружки на стол, – что у тебя нет детей?
Карин этот вопрос застал врасплох. После того, как Майк бросил ее, она, как на качелях, переходила из одного эмоционального состояния в другое: с одной стороны, она благословляла судьбу за то, что после стольких лет попыток зачать им все-таки не удалось завести детей – детей, которые сейчас оказались бы между молотом и наковальней в результате его действий. Но иногда она начинала верить, что, будь у них дети, Майк никогда бы не встретил ту женщину в Нью-Йорке, не оставил бы дом…
– И да, и нет. В данный момент скорее нет, чем да. Но когда я прихожу проведать Кэт и маленького Феликса, то мне хочется сказать категорическое да.
– Это тяжелее всего. Потерять своего ребенка. Когда твой ребенок умирает раньше, чем ты. Это неправильно, и ты чувствуешь себя виноватым. Понимаешь, ты как будто совершил ошибку. Я и не думала, что буду чувствовать это по отношению к Марте… Может быть, что по отношению к ней я это чувствую даже более остро, чем чувствовала бы по отношению к одному из остальных… Она была такой уязвимой. Она была невинной, беспомощной и уязвимой.
Она сделала глоток кофе. Под ее глазами расплылись темные пятна, будто кто-то снимал там отпечатки пальцев.
– Из-за достижений медицины нам становится все сложнее мириться со смертью. А мы должны с нею мириться. Все мы.
– Я бы не сказала, что я с ней смирилась, иначе я бы не провела последний год в такой упорной борьбе с ее приходом.
– Нет. Но тогда бы ты умерла раньше положенного часа. А Марта? Когда был
Карин нагнулась над столом и пододвинула к ней планы.
– Когда ты хочешь, чтобы я пришла в Холл в субботу? – она хотела развеять эту гнетущую атмосферу, вернуть обычную Мэриэл, полную энергии, которая вечно что-то организовывала, планировала и всегда была за все в ответе, а не эту печальную и сломленную женщину. Карин чувствовала себя как ребенок, неуязвимый родитель которого вдруг проявил слабость.
– Да, – Мэриэл рассеянно посмотрела на бумаги перед собой. – Так, мы открываемся в десять. Нужно установить макет и еще стойки с презентациями… Накануне вечером, к сожалению, мы помещением воспользоваться не сможем, оно занято.
– В полдевятого?
– Ты это выдержишь?
– О да, я довольно рано встаю. Для подготовки к фуршету людей хватает или с этим мне тоже нужно тебе помочь?
Дверь открылась и закрылась, и они услышали шаги в коридоре.
– О господи, нет, у нас достаточно тех, кто будет подогревать булочки и носить подносы с кофе… Я просто хочу, чтобы ты была рядом со мной. Мы должны разговаривать со всеми входящими и убеждать их в том, что стационар отчаянно нуждается в поддержке. Я намерена получить столько обещаний и слов поддержки, чтобы к концу субботы быть уверенной, что мы сможем двигаться вперед. Всем известно, что в Лаффертоне достаточно денег, нам просто надо до них добраться. Ты видела макет? Я никогда не верила, что планы или чертежи могут дать четкое представление о том, как будет выглядеть здание, но макет делает их живыми. – Она перегнулась через стол. – Карин, это очень важно! Мы должны сделать так, чтобы это случилось!
Это снова была прежняя Мэриэл Серрэйлер, полная энтузиазма и уверенности, с горящими глазами. Карин успокоилась. Правильный порядок вещей наконец был восстановлен.
Дверь открылась, и Ричард Серрэйлер прошел на кухню.
– Кофе горячий?
– Я сделала его пять минут назад.
– Хорошо. – Он открыл ящик и достал оттуда чашку и блюдце. А затем, когда уже собрался налить себе кофе, обернулся к Карин: – Вы были очень добры, что пришли вчера. Пожалуйста, знайте, что мы очень ценим это.
Карин не знала, что и ответить. Ричард Серрэйлер раньше с ней практически не разговаривал, да и в таких случаях не отличался любезностью. Насколько странная вещь смерть – она не только ломает людей и заставляет их жизнь измениться навсегда, но и заставляет увидеть нечто совершенно новое в тех, кого, как ты думаешь, ты очень хорошо знаешь. Даже смерть этой то ли женщины, то ли ребенка, которую никто толком не знал, заставила жизнь измениться: она настолько ранила Мэриэл, состарила ее, обнажила ее уязвимость и до такой степени смягчила ее мужа, что он высказался о присутствии Карин на похоронах с благодарностью, хоть и крайне формальным образом.
– Я была рада, что смогла присутствовать, – сказала она. Он кивнул и вышел без каких-либо дальнейших комментариев.
– Макет нужно поставить так, чтобы он первым бросался людям в глаза и привлекал их внимание, – сказала Мэриэл.
Ее муж как будто бы и не появлялся в этой комнате.
Тридцать пять
Когда Саймон подъехал к загородному дому, Сэм Дирбон стоял на крыльце и его маленькую фигурку освещал висящий сверху фонарь. После того как Саймон открыл дверь машины, его племянник подбежал к нему и преградил путь.